Друг Янониса Бронюс Пранскус (Жалёнис), впоследствии профессор литературы, писатель и критик, вспоминает, что основы ячейки «Общественников» были заложены на одном из последних собраний в комнате Янониса еще в общежитии Кинца. Янонис говорил тогда, что, с одной стороны, назвавшись таким сравнительно безобидным именем, группа сможет водить за нос полицию и работать почти легально; с другой (он особенно подчеркивал это) — «мы еще недостаточно созрели. Нам надо глубоко, действенно овладеть марксизмом, активно включиться в рабочее движение, чтобы завоевать почетное право называться социал-демократами, марксистами».
В то же время, утверждает Пранскус, платформа «Общественников» была несомненно большевистской. Вместе с Янонисом в эту ячейку вошли: Балтрус Матусявичюс, Пранас и Пятрас Станкявичюсы, Антанас Снечкус, Винцас Григанавичюс и другие. В числе девушек — Неле (Петронеле) Восилюте.
Пранскус говорит, у него все время было ощущение, что вокруг Юлюса есть тайна. Что работа его в среде гимназической литовской молодежи — это лишь часть какого-то большого дела, «о котором мы не знаем или пока не должны еще знать». Так это и было на самом деле. Пранскус рассказывает, что позднее ему стало известно, что Янонис в это время был одним из активнейших членов русского подпольного марксистского кружка; этот кружок был связан с заводами и фактически выполнял работу большевистской организации. Всего несколько литовцев из ячейки «Общественников» состояли одновременно и в русском кружке.
Юлюс был тяжело болен. «Из его огромных глаз уже глядел туберкулез», — вспоминает писатель Бутку Юзе — гимназический товарищ Янониса и его сосед по комнате в общежитии Кинца. Больным полагалось в столовой молоко, для Янониса этого добились с трудом и очень ненадолго.
Между тем Янонис невероятно много работал. Штудировал классическое наследие философов, пристально изучал легальные труды основоположников научного социализма, добывал нелегальные книги, статьи, брошюры и жадно прочитывал их. Он выступал с рефератами в литовских гимназических кружках и в более широкой аудитории — для учащейся молодежи города. Делал доклады по вопросам политической экономии, участвовал в диспутах об эстетической и общественной ценности книг новомодных поэтов и пьес, идущих на воронежской сцене.
Бессонными ночами писал набатные публицистические статьи, создавал стихи, проникновенно лирические и обжигающие беспощадной правдивостью. Организовал журнал ячейки «Общественников» — «Побеги». В стихотворении «Побеги», посвященном десятилетию революции 1905 года, Янонис говорил о новой поросли борцов, о неизбежности торжества жизни — победы революции.
Для журнала подпольного русского марксистского кружка Юлюс написал на русском языке свое программное стихотворение «Поэт».
Гимназическое начальство преследовало Янониса. Академик Виталис Сербента рассказывает об одном обыске у Янониса, свидетелем которого он был. Инспектор гимназии и еще кто-то из подручных Ольшаускиса, войдя в комнату, стали рыться в книгах и бумагах. Нашли «Капитал» Маркса, книгу Канта, произведения Энгельса, Ленина. На лицах гимназического начальства проступил страх. Спросили Янониса: «Это читаете вы?» Он ответил: «Я».
Несколько мгновений гнетущего молчания — и клерикалы поспешно вышли. Переступив порог комнаты, стали креститься, будто отгоняя нечистую силу: «Чур-чур меня!»
Юлюс, усмехнувшись, сказал товарищу: «И это люди с высшим образованием! А ведут себя как средневековые монахи. Право, они готовы сжечь эти книги и нас вместе с ними на костре».
Тучи над головой Янониса сгущались. Но не опасения за свою судьбу побудили его покинуть Воронеж. Ему по плечу была работа большего масштаба. Он рвался в столицу, в самое горнило революции. Он уехал в Петроград и горел как факел, отдавая всего себя революционной борьбе.
Но Воронежа Янонис не забыл. Его письма, насыщенные политической информацией и содержащие большевистскую оценку событий, обсуждались в кружках молодежи, его статьи и стихи ходили в списках, публиковались в журнале «Побеги».
И вдруг, как гром, трагическая весть — 30 мая 1917 года Янонис ушел из жизни.
«Мы потеряли его, когда он был нам так нужен», — горестно писали товарищи по партии. А воронежские друзья не могли подавить в себе скорбные сожаления: «Юлий, Юлий, зачем мы тебя отпустили? Здесь ты сделал бы меньше, но, может, нам удалось бы сберечь тебя...»
Погрузившись в воспоминания, Неле Восилюте умолкает.
— Нимбы для нас вы, конечно, уже заготовили?
Таким не совсем понятным, но, судя по колючему тону, ехидным вопросом озадачил меня Митя Белорусец в самом начале нашего знакомства.
Настороженно спрашиваю:
— Какие нимбы?
— А вот этого уж я и не знаю. Может, из фольги, как на ризах икон.
Я обиделась.
— Дмитрий Михайлович, чтобы изобразить друзей Янониса лубочными святыми с сиянием над головами, не нужно было разыскивать вас по белу свету, лететь к вам из Воронежа в Ташкент, видеть вас вот такого — старого, сердитого...
Белорусец смеется:
