— А ведь ты была права: неуязвимых на свете нет... Наш тургеневский персонаж потерял душевный покой, это видно невооруженным глазом. Но кто «она»?
Надя вспыхнула. Кому, как не ей, была отчетливо заметна перемена в поведении завсегдатая читального зала. Раньше, бывало, Воронов заберет всю нужную литературу сразу, унесет на свое излюбленное место у окна и углубится в нее. Так и сидит часами, не поднимая головы. Теперь он стал вроде бы рассеянным: то одно забудет заказать, то другое, сам ищет в картотеке, подолгу не отходит от рабочего столика библиотекарши. А случалось, нагромоздит на своем столе книги, журналы, похоже, и не открывает. Смотрит поверх них в задумчивости, и все в одну сторону...
Иногда Воронов задерживался в библиотеке дольше всех, помогал Надежде Федоровне расставлять по полкам возвращенные читателями книги. Было интересно беседовать с ним, изумляла его многогранность. Тем приятнее было сознавать, что хоть в одной области и ты для него авторитет! Иван Карпович, по его собственному признанию, был профаном в музыке.
— Тут я на уровне ликбеза, — сетовал он. (Может, чуть-чуть и хитрил.) — Необходим толковый наставник. (Наверняка хитрил!)
А под конец разговора такая естественная просьба:
— Возьмите когда-нибудь меня с собой на концерт!
Прекрасный пианист Романовский преподавал в музыкальном училище и там же давал концерты. В тот вечер, когда Надежда Федоровна и Иван Карпович впервые пришли сюда вместе, он играл Скрябина. Играл поистине вдохновенно. И щедро откликался на просьбы публики — играл много.
Ивана Карповича музыка непривычно растревожила. Будто и впрямь заново открыл для себя удивительный ликующий мир. С несмелой настойчивостью попросил девушку:
— Пожалуйста, водите меня сюда почаще.
— Почему же только сюда? — отозвалась она, втайне обрадованная. — А на концертах Вентцеля вы бываете? Ведь вы с ним, кажется, друзья?
— Мы единомышленники в педагогике. Но игру его я не слышал.
— Вы много потеряли. Это надо срочно исправить!
И Надежда Федоровна повела Воронова на Вентцеля.
Профессор философии Константин Николаевич Вентцель был сослуживцем Ивана Карповича и учителем Надежды Федоровны. В губоно он заведовал дошкольным отделом, а в Институте народного образования преподавал теорию детского воспитания. Но, оказывается, студенты знали его не только как лектора. По воскресеньям Вентцель устраивал для них настоящие праздники музыки: играл на фортепьяно Чайковского, Глинку, Бетховена. Потом молодежь гурьбой провожала Константина Николаевича до дома.
Как-то само собой получилось, что вскоре Воронов стал своим в этой компании. С Вентцелем он был на равных если не по возрасту (все-таки на тринадцать лет моложе), то по богатству знаний и интересов, по широте кругозора. Студенты же приняли его как товарища вначале потому, что он всегда появлялся с их однокашницей Надей. А затем в дальних прогулках и походах выяснилось, что Иван Карпович может посоперничать с ними, юными, не только в искрометной веселости и неугомонном задоре, но и в силе, ловкости, выносливости.
Озорной, своенравный человек уже приоткрылся Наде в случае с сиренью, а теперь обнаруживал себя все чаще. Разительно противоположен был он тому кабинетному ученому, каким становился Воронов, погруженный в книги. Но несомненно было, что все в нем настоящее, подлинное.
Иногда Надя с грустью думала, что, должно быть, что-то насущно нужное несправедливо недодано этому человеку жизнью. Или он сам сознательно поступился какими-то стремлениями своей натуры, долго затормаживал их, быть может, во имя главной цели, требующей полной самоотдачи.
Надя понимала зыбкость своих догадок, но не могла отрешиться от них. Этот человек интересовал ее.
Иван Карпович связывал душевное состояние Нади с ее увлеченностью музыкой, был бесконечно растроган. Но случалось и такое: идет она среди однокурсников, милая, оживленная, просияет улыбкой, а он — мнящий себя прозорливым слепец — вдруг задохнется от бессильной ревности и яростного отчаяния...
Группе, где училась Надя, было дано сочинение на так называемую свободную тему. Нужно было написать, какая из недавно прочитанных книг произвела самое сильное впечатление. И конечно, почему.
Надя написала о повести Марии Зик «На горных вершинах». Преподаватель отметил это сочинение, меньше всего перелагающее содержание книги, но исполненное раздумий о смысле жизни, о призвании, о нравственном долге.
Книга датской писательницы была в библиотеке института, и некоторые студенты ее читали. Другие судили только по сочинению, но тем не менее возникла дискуссия, не вместившаяся в рамки академического времени. Она выплеснулась из аудитории, растеклась ручейками.
Во время прогулки в молодежной компании Иван Карпович услышал кусочек неоконченного спора.
