Мария пишет письмо о несбывшихся надеждах, в то время как над городом нависает тень приближающейся смерти. Приют пуст. И только верная подруга ещё осталась рядом, чтобы суметь пережить эту тень вместе.
========== Часть 1 ==========
«Ты меня не знаешь, но я…»
Перо на миг застыло над пергаментом и тут же перечеркнуло всё написанное. Новый лист лёг на покосившийся грубо сколоченный стол. Стук по дну чернильницы. Новое письмо.
«Я просто хотела быть счастливой…»
Скомканный листок полетел под стол к предыдущему. Неровные буквы словно насмехались.
«Я лишь хотела выбраться отсюда. Пойми…»
Рука с пером дрогнула. Чёрная, как уголь, капля растеклась по последнему слову, стирая его с дешёвого желтоватого листа. Короткий вздох. Дрогнуло пламя свечи. Новый лист. Куцее перо снова вошло в изящную узорную чернильницу из редкого стекла.
«Здравствуй. Я твоя…»
— Мария, что ты делаешь? Уже так поздно.
В полутёмную каморку просунулось бледное худое лицо в нелепом чепце на тёмных вьющихся волосах.
— Ничего, — листок с единственной строчкой был тут же зарыт среди других вещей на столе. — Иди спать, Марта.
Мягкие глаза Марты посмотрели с неверием. Они были цвета крепкого чая, какой подают в изысканных гостиных в поместьях богачей, но Марта никогда их не видела, поэтому именовала свои глаза не более чем карие.
А вот Мария видела… Она видела роскошные залы, обитые бархатом высокие стены, свет тысячи свечей отражался в её чёрных глазах цвета оникса.
«Оникса!» — с усмешкой подумала Мария, сидя в своей тёмной грязной каморке. Это там они были ониксы, а сейчас словно потухшие угли.
— Завтра уходит последний обоз с беженцами. Я поговорю с извозчиком. Он примет тебя. Должен принять.
— Моя наивная Марта, думаешь, он берёт людей по доброте душевной? — Мария снисходительно посмотрела на подругу.
— Никто и не говорит, что по доброте, — лицо Марты тут же посерьёзнело. — Я заплачу ему. За всех же платила.
— Как «за всех»?
Мария резко поднялась со скрипучего стула так, что прядь светлых, как пшеница, волос зацепилась за гвоздь на спинке. Мария поморщилась от мелкой неприятности и большими глазами посмотрела на подругу.
— Ты платила за всех? Все, кто тут жил, уехали за плату?
— Да.
— Марта, чем? Откуда у них монеты?
— Какие у них монеты? Они же дети! У них никого нет, кроме нас, — всплеснула мозольными руками Марта.
В сиротском приюте Гвиневы когда-то жили десятки девочек, потерявших родню или оказавшихся на улице из-за долгов семьи. Здесь они жили, обучались женским занятиям, чтобы в шестнадцать лет найти работу и покинуть приют. Кто-то хорошо устраивался в богатом поместье прачкой или помощницей на кухне, другие помогали за гроши в лавках, самые удачливые выходили замуж за слуг, трубочистов, подмастерий, рабочих, иные вовсе неизвестно куда пропадали. Таков был путь всех, кто оказался в этих мрачных стенах.
Но Мария была другой. Она хотела быть другой.
На миг перед глазами снова возник светлый зал, золотая люстра тысячи свечей, нежные звуки музыки и лёгкие, как бриз, шепотки светских бесед. Наваждение рассеялось со взмахом длинных ресниц. Мария снова стояла в каморке, которая служила ей спальней. В уже опустевшем приюте.
— Тогда чем ты платила извозчикам, Марта?
— Я зарабатывала кое-что в городе. Мне же надо было на что-то жить, после ухода отсюда. Вот и копила понемногу. Теперь уже, — Марта коротко вздохнула, — теперь уже незачем. Вот и отдала всё, что было. Едва хватило на всех наших девочек…
«И не хватило на себя», — мысленно закончила её мысль Мария.
После смерти старой настоятельницы полтора года назад, самыми старшими в приюте оказались Мария, Марта и Катерина. Катерине тогда шёл шестнадцатый год, она уже нашла работу в ткацкой мастерской, так как неплохо шила. Катерина обещала помогать оставшимся в приюте девочкам по мере нужды и возможностей. «Мы всё равно остаёмся семьёй. Вы мои сёстры», — сказала она. Многие так говорили, а потом исчезали, устроив свою жизнь, и старались забыть потерянные в этом мрачном месте годы. Впрочем, неизвестно, сдержала ли бы своё обещание Катерина. Через месяц после ухода из приюта она попала под колёса мчащегося экипажа.
Сейчас по шестнадцать исполнилось Марии и Марте, но законы приюта изменились вместе с законами Гвиневы.
Марта глянула в почерневшее от ночи мутное окно и снова вздохнула. Ей даже не надо было видеть улицу, чтобы знать, что в домах не горело ни единой свечки. И не по́зднее время тому причиной. С этой улицы переехали почти все. Гвинева опустела от нависшей тени. Она пахла кровью, порохом и смертью.
— Девочки должны молиться на тебя, — кивнула Мария.
Её лицо превратилось в неподвижную маску, потому что Мария знала — она бы никогда не поступила, как Марта. Заботиться в этом мире о себе — уже сложная задача. О двоих — почти непосильная. А уж наскрести денег, чтобы отправить в безопасное место весь приют, — на такой подвиг была способна только Марта.
Мария внутренне и смеялась над её глупостью, ведь этими деньгами Марта могла спасти свою жизнь, и жалела её. Пойди их жизнь обычным чередом, Марта бы не выжила со своим жертвенным добродушием. В крайнем случае попала бы к людям, которые бы сжили её со свету.
