Молодые теперь не умеют так работать. Им давай только такую работу, какую они хотят, и даже с кем хотят. Лишь бы с кем и в поле не пойдут. И уж никто не переработается. Нам, говорят, и по радио толкуют, и в газетах пишут, чтобы только положенные часы работали. Отработал свое — и домой иди. Так, поверите ли, настолько уж точно кончают, что после восьми часов иная даже и улицу бесплатно не перейдет. А может, если надо, так и переработать стоит, и после часов своих остаться. Вон Броник, так тот ни с чем не считается. И в воскресенье придет со своего кирпичного, и после своих часов поработает, когда надо. Хоть он и пенсию получает.
Верите ли, ошалели наши люди с этими шифоньерами да обстановкою. Кажется б, все позакупили, все в свои хаты перетянули. А почему бы и не тянуть, если деньги есть? И завистливые какие-то люди стали. Если кто-нибудь большую, чем они, копейку имеет, так и не знают, куда деться от зависти. И проверят, не больше ли тебе записали, так ли все в ведомости… Мне уж некоторые говорят: «Когда тебе, Ганна, надоест звеньевой быть? Хотим и мы твои деньги получать». Берите, получайте. Увидите, легко ли те деньги достаются. Все лето бегаешь, всегда на ногах — присесть некогда. И частенько приходится женщинам угощенье ставить: то досевки, то доборки…
Завистливые-то завистливые, но и ленивых, поверите ли, больше стало. И как только которая, скажем, кашлянула — эх, сразу бегом к доктору за бюллетенем. Получит и рада, сидит на печи. А то как же… А я так за всю свою жизнь, кажется, ни одного дня толком не поболела.
Раньше, бывало, мы вот с ним, со Степаном, за год тысячу двести трудодней выгоняли. Но что толку, если они совсем пустые были. По сто граммов на трудодень дадут, и живи как хочешь. Да еще целый день в Орше в очереди за хлебом простоишь. Когда купишь, а когда и не хватит: с пустыми руками домой вернешься.
А я работать сызмалу любила. Отец мой тоже был очень упрямый в работе. Захотелось ему на хутор за Оршицу перебраться. Это вон за Антавильскими лугами хутор такой был — Козловка. Перевезлись в ту Козловку. А тогда отец вскоре и помер, и мать так затосковала, так заметалась — ходит да плачет: «А зачем же мы сюда ехали? А что же мы теперь делать будем? Тут же надо лес корчевать, чтоб хоть какой-то кусок поля заиметь…» — «Да перестань ты, мама, — успокаиваю я ее, — как-нибудь да проживем». Сразу думали, может, кого найдем из своей деревни, чтоб на наше место переехал. Где там — никто не хочет. А потом уже я сама, когда немного подросла, окрепла, из того хутора снова в Андреевщину старую хату перевезла. И, поверите ли, пока перевозили, так она совсем и рассыпалась. Потом уже я за семнадцать тысяч на те еще деньги купила себе новую хату в Бабиновичах.
Очень я в колхоз хотела — не могла на хуторе жить. Тогда ведь в колхозе и на поле и с поля шли с песнями и музыкой. Как заиграют, бывало, так хоть ты в Оршицу прямо в платье бросайся и плыви на тот берег. А играл тогда так радостно на гармошке Матвей Медвецкий. Его сын Алексей трактористом теперь у нас. А сам Матвей в партизанах где-то на Украине погиб.
И Медвецкой Алены муж тоже из партизан не вернулся. Вот уж горемычная, вот уж кто колхоз глядел и берег! Вот кого б заслуженной колхозницей сделать! Она все время коров доила. Она доила, а мы, кто помоложе, корм подвозили. Бывало, придем, а она лежит на мокрой земле, дрова сырые в печку сует, а печка та низенько-низенько сделана. Вода холодная из котла капает на нее, дрова не горят, она дует-дует на них, бедная, а они только шипят. Теперь Алена уже на пенсии.
Сына ее, Гришу Медвецкого, вы, верно, видели. Он ведь в Аржавке картошку сегодня сажал. Скромный такой, тихий. Видели? Ну, я так и думала, что видели. Очень хороший парень. На девятое мая они куда-то за Богушевск к отцу своему в гости ездили — на могилку его партизанскую. Вернулась Алена и говорит, что люди там хорошие, могилку присматривают, пионеры даже цветы сажают…
Спрашиваете, почему Пелагея Аланцева такая неразговорчивая и грустная? А чего ж ей, Польке, веселиться? У нее же недавно брат, что долго пастухом в Анибалеве был, утонул. А после, через шесть месяцев каких-то, и братова жена — то ли она испугалась, то ли в голову чего забрала — померла. Четверо детишек на Полькиных руках осталось. И не говорите! Чего только эта женщина не вынесла? Одному богу известно. А она ведь сама всегда через силу брала. И теперь вон на руки жалится, а все равно дояркой работает.
Теперь-то, если говорить по правде, жить можно. У нас вон и холодильники, и газовые плиты, и стиральные машины — совсем как в городе. Десятков шесть уже этих газовых плит есть. В этом году еще десять Швед привезет. Даже воду к себе в хату понемногу проводим. И денег хватает — вон пастухи у нас больше двухсот рублей в месяц получают. А раньше над ними только и смеялись — если человек ни к чему не годный, так все говорили: «А, ему только в пастухи идти».
А потом же нам еще на каждые два полученных рубля по килограмму зерна дают, на каждый рубль — по килограмму двести граммов картошки.
