Не дай мне лишь стенать, а слез не лить,В мучениях рожать и не родить,Быть тучею, а влагой не пролиться,Не достигать, хоть и всегда стремиться,За помощью к бездушным приходить,Рыдать без утешенья, без ответа,Не дай мне у неслышащих просить,Не дай, господь, мне жертву приноситьИ знать, что неугодна жертва эта,И заклинать того, кто глух и нем.Не дай во сне иль наяву однаждыТебя на миг увидеть лишь затем,Чтобы не утолить извечной жажды![50]Вот как рисует он духовную борьбу человека, его двойственность и внутренние противоречия:
Со сладкою и горькою едой —Перед собою я держу два блюда.Держу перед собою два сосуда:Один с отравой, с миррою другой.Две печи есть: одна красна от жара,Пока другая стынет без огня.Две длани надо мною: для удараИ для того, чтоб отстранить меня.На небесах два облака застыло:Одно несет нам огнь, другое — град.Тому, что будет, и тому, что было,Две укоризны с уст моих летят.Две жалобы летят незаглушимых —В одной мольба, в другой укора знак.И в сердце слабый свет надежды мнимойИ горькой скорби безнадежный мрак[51].Нарекаци жил в такое время, когда, выражаясь его словами, «настоящего нет, прошлое безвестно, будущее смутно» и человек окружен одними кознями и ловушками:
Я вижу воина — и смерти жду,Церковника я вижу — жду проклятья,Идет мудрец — предчувствую беду,Идет гонец — могу лишь горя ждать я[52].У кого искать спасения от всего этого — у царей, которые «умелы лишь в искусстве смерти и убиения»?..
И почитая своим личным, собственным горем боль всего мира, народа, каждого человека («я есмь все, и всеобщее заключено во мне»), Нарекаци хочет один быть принесенным в жертву, погибнуть за всех, — лишь бы спасти мир, людей.
«За мои скорбные вопли и вздохи будь милосерд к душам других», — молит он бога и, даже умоляя, требует;
Да будут разрушеныВсе дьявольские ловушки,И распознаны все приманки удилищ,И обнажится темная западня коварства.Да засохнут, истлеют ростки плевел,Сгинет оружие клеветников,Поникнут мечи сеятелей смерти,Сокрушится рог высокомерия,Да искрошатсяДревки лживых, знамен,Обуздается натиск притеснителей,Обветшают корабли мошенников,И зубы грызущихДа будут вырваны с корнем!..[53]И поскольку во все века армянской (да и не только армянской) истории хватало нравственной скверны, «Скорбные песнопения» Нарекаци стали бессмертны — они были всегда современны, будто были написаны именно для данного века, для данного времени…
Озлобленный, неистовствующий от несправедливости и бесправия в сотворенном господом мире, Нарекаци порой бросает гневные слова самому богу и даже дерзает подать ему совет:
Прежде выслушай меня,Чтобы потом, уже запоздалые,Не позабылись мои моления.…Вернее будетПризнать и меня виновным,Чем почитать ложью твои заповеди…[54]Так укоряет он всевышнего, однако тут же, убоявшись собственной смелости, просит отпущения этого греха:
Каюсь, позабыл твоиБлагодеяния — и каюсь вновь.Каюсь, растлил душу ради тела,Каюсь, глупец.Каюсь, предал жизнь твою,Воистину каюсь.Каюсь, пренебрег твоими словами,В муках каюсь.Каюсь, торопясь к смертному часу,Недостойнейший, каюсь[55] 
