Мне тогда исполнилось шестнадцать, я была намного моложе и невиннее, и он оказался прав. К тому времени, как все закончилось, я знала, что никогда не забуду этот урок. Я поняла, что не могу рассчитывать ни на кого, кроме себя.
Затем я сбежала во второй раз… Толчки грузовика по глубоким колеям и грубым выбоинам скрывают мою невольную дрожь от воспоминаний.
И вообще, куда мне бежать? Мой отец умер. В ту же ночь, когда он умер, мама приехала за мной домой из больницы и привезла меня сюда. Она даже не стала дожидаться похорон. Мы должны были оставить его грехи позади, и, как жена Лота, нельзя было оглядываться назад.
Папа был единственным ребенком в семье, а мои бабушка и дедушка умерли задолго до его смерти. И Шон. Я бы побежала к тебе, если бы знала, где ты. Двое единственных мужчин, которых я когда-либо любила, только к двоим мужчинам я могла бежать... и они оба вне моей досягаемости.
Глубокие лесозаготовительные тропы сменяются гравийными грунтовыми дорогами, едва ли достаточно широкими, чтобы тяжелые лесовозы доставляли свои грузы брусов на бумажные фабрики, и, наконец, к гладким дорогам с твердым покрытием.
— Значит, ты признаешь, что солгала, — насмехается Натан. Лесозаготовительные дороги слишком неровны для разговоров — слишком неровны для чего-либо, кроме как изо всех сил держаться за что-нибудь твердое, — и я надеялась, что мальчик забыл уже об этом.
Натана выбрали, чтобы сопровождать меня и мою мать на рынок, потому что он достаточно силен и поможет нам поставить палатку, но также и потому что он достаточно умен, чтобы следить за всем, что мы делаем, и достаточно предан, чтобы сообщать даже о малейшем намеке на грех. Хуже того, он это знает. Лесть и промывание мозгов его отца превратили умного и любознательного мальчика в злобную его миниатюру, рьяно вынюхивающего проступки других, и он не хотел бы ничего большее, чем демонстрировать, что заслуживает доверие своего хозяина, имея что-то пикантное, чтобы сообщить.
— Ну же, брат Натан! — Протест моей матери слишком слаб, чтобы его можно было принять за серьезный выговор, но это не удивительно. Она льстила маленькому чудовищу. Мама, ты бы так обращалась со своими сыновьями, если бы могла дать их отцу Эммануилу? Или ты возненавидела бы их и затоптала каблуком, как сделала это со мной? Конечно, я знаю ответ. В ее глазах любой поступок этого извращенца был даром небес.
Пока это был мальчик, конечно.
Не в первый раз я завидую своим маленьким сестренкам, которых никогда не было. Этим «бесполезным девочкам» никогда не приходилось так жить.
Я не обращаю внимания на насмешки Натана и не свожу глаз с дороги. Запоминаю каждую деталь. Однажды я сбегу по этой дороге. Однажды я стану свободной женщиной. Однажды.
Эта мысль делает меня великодушной по отношению к маленькому мальчику, который, вероятно, никогда ничего не узнает о жизни за пределами территории.
— Что ты скажешь, когда голоден? — спрашиваю я его. Он видит мир в черно-белом цвете, так что давай посмотрим, смогу ли я ввести понятие третьего цвета: серого.
— Что я могу съесть лошадь, — ответил Натан. Удивление отражается на его лице, но он все равно подыгрывает.
— Но какое это имеет отношение к твоей лжи?
— Ты искренне и честно веришь, что можешь съесть целую лошадь? Всю сам? — Я игнорирую его вопрос и продолжаю свой.
Пока Натан обдумывает вопрос, я паркуюсь на отведенном нам месте и выключаю зажигание. Мама выходит, чтобы вытащить из грузовика первый из наших столов, оставляя на мгновение нас наедине.
— Позволь мне ответить на свой вопрос, — утверждаю я, беря его руку в свою. — Ты же не можешь съесть целую лошадь. Это неправда, и все вокруг знают, что это неправда. Но если ты говоришь, что можешь, это еще не значит, что ты лжец.
Он смотрит мне в глаза и пытается понять, что я сказала.
— Ты никого не пытаешься обмануть, понимаешь? Ты не лжешь, ты просто создаешь картинку, мысленный образ, чтобы сказать маме, что ты очень, очень голоден. Есть ли в этом смысл?
Натан кивает, и я вижу, как у него в голове крутятся колесики.
— Ну, когда я сказала «десять тысяч раз», это просто выражение. Я не пыталась обмануть маму. Просто хотела, чтобы она знала, что у меня достаточно опыта, и я знаю, что мне нужно быть осторожной при езде по старому мосту, и ей не о чем беспокоиться.
Я даю ему несколько секунд, чтобы обдумать это, и спрыгиваю со своего места.
— Натан, использовать такое преувеличение — это нормально, — успокаиваю я, потянув его за руку, чтобы он последовал за мной. — Когда ты так поступаешь, то не говоришь точной правды, но ты используешь ее, чтобы помочь кому-то понять то, что является правдой.
Натан послушно следует за мной и молча помогает мне разгрузить наши корзины и ящики с продуктами на наш стол. Моя мама заметила его задумчивый хмурый взгляд — потому что, конечно, она замечает его, верно? — ждет, пока он не окажется вне пределов слышимости.
— Кортни, — спрашивает она, с нежной улыбкой глядя на него, — ты сломала нашу болтушку?
— Нет, — отвечаю я, качая отрицательно головой.
