Вечерами все собирались у своих бараков, но чаще всего — возле нашего, гуртуясь вокруг широченного пня от сваленной лиственницы. Приходили послушать нашего запевалу, хороводистого Федора Гончаренко с висячими черными усами. Иные обращались к нему, переиначивая его имя на украинский лад:
– Хведор Тарасович, продайте ваши усы?!
На что он совершенно серьезно отвечал:
– Вот еще чуток подращу и продам… перед освобождением.
– Родом он из-под Полтавы, работал там председателем колхоза, но кому-то помешал, был исключен из партии, затем арестован и как "враг народа" получил от "тройки" десять лет за контрреволюционную деятельность — КРД. Было ему лет сорок. Дома у него остались жена, трое ребят и старая мать. Свою печаль и обиду он выражал в грустных украинских песнях, и многие из нас, — русаков, и даже кипучий грузин Саша Майсурадзе научились от него этим напевам.
Вот и сегодня он затянул любимую "Распрягайте, хлопцы, коней…", картинно поставив правую ногу на пень лиственницы и держа "козью ножку" в правой руке, опершейся локтем в колено. Его запев подхватили сразу десяток голосов, и широкая звонкая песня, ничем не стесненная, неслась по широкой долине, трепетно замирая и теряясь среди темнеющих лесных далей.
с чувством выводил Гончаренко, и мы дружно и сильно подхватывали:
Песни пели почти все. Пели даже те, у кого совсем не было голоса, пели движением губ, шепотом, душой. Пели с нами даже наши вечные недруги — стражники, стоявшие тут же, без оружия, в широком кругу, и как бы показывая, что и они такие же, как и мы, — простые, веселые, добрые люди.
Со стороны, конечно, понять было трудно, кто тут охранники и кто охраняемые. Но эти совместные песнопения были таким же содружеством, каким был, например, недавно заключенный договор о ненападении между Советским Союзом и гитлеровской Германией…
В десять часов поверка и отбой.
На следующий день с утра и до полудня снова покос а после обеда работа с граблями. И так каждый день Скошенный в предыдущий день участок уже подсох, провяленную траву следовало сгрести в валки для окончательного проветривания, чтобы вечером или завтра можно было ее копнить и класть в стога. Эти стога вырастали один за другим по мере нашего продвижение вперед по этой долине, и с каждым днем наш рабочие фронт продвигался также все дальше и дальше к юго-западу…
Как-то в дождливый день мы, мокрые до нитки, вернулись в барак раньше времени. Делать практически было нечего, все завалились спать; легли и мы с Синицыным, тихим шепотом обмениваясь разными соображениями. Его план побега сводился к следующему.
В одну из ближайших темных ночей мы уходим из лагеря и идем по тайге на юго-восток, держась левее той дороги, по которой шли сюда. Через сутки мы выбираемся на Якутское шоссе и будем подстерегать грузовую машину и, если шофер один, останавливаем ее, связываем шофера, и Синицын садится за руль.
– А дальше что?
– А дальше гоним машину вперед к Большому Неверу и, не доезжая километров полета, сворачиваем по любой лесной дороге еще левее и пробиваемся уж пешком к Магдагаче или Тыгде.
– Это безнадежная затея, — говорил я, прикидывая в уме всю авантюрность его плана. — Зачем это мы поедем на Невер, когда к моменту нашего выхода на шоссе весть о побеге может опередить нас?
– Но ведь мы поедем днем, и на шоссе видно будет, кто и где нас поджидает, — не сдавался Синицын, нервно куря.
– Да разве мы проскочим по шоссе, которое можно перекрыть в любом месте? Ведь это не танк, хотя и против танка есть средства. Нет, Глеб, ничего из этого не выйдет. Надо придумать что-нибудь другое.
Синицын швырнул потухший окурок, перевернулся на спину и, немного помолчав, предложил выйти на воздух:
– Пойдем под навес отбивать косы, пока все спят и бабки свободны. Там никто нам не помешает.
Накинув на плечи сухие бушлаты, мы выскочили вон из барака.
– Куда вас понесло в такую мокреть?! — услышали мы голос бригадира, который спешил под крышу из отхожего места.
– Косы бить! — ответил я не оборачиваясь.
– Вот черти, и тут хотят первыми быть! — беззлобно, а скорее, с гордостью прокричал он и побежал к бараку.
Надо сказать, что в интересах нашего замысла мы в бригаде старались работать лучше других и вести себя примерно. Эта слава стахановцев давала нам известные льготы и некоторую свободу, не нарушающую, конечно, общий порядок. Поэтому наши тихие разговоры наедине могли быть всегда истолкованы как маленькие производственные совещания.
Выбрав бабки и пристроившись так, чтобы нас никто не мог слышать, мы продолжали начатый в бараке разговор под мерное постукивание молотков. Предложения Глеба у меня всегда вызывали какое-то недоверие, какую-то необъяснимую тревогу и сомнения. Во все его планы непременно входил элемент насилия, и вообще его идеи носили плутовской характер.
