– Вот теперь сижу здесь и жду манны небесной. Деньги на билет есть, но без документов его не купить.
Похоже, моя история задела за живое, и Борис о чем-то задумался.
Прошли тягостные, мучительные для меня мгновения, решившие в моей жизни многое.
– Знаешь что, Клава, — вдруг сказал Борис, — давай пригласим к себе Леонида Сергеевича, если, конечно, он не возражает. — И он вопросительно посмотрел на меня.
Я кивнул в знак согласия.
– Вот и хорошо, — продолжал он. — У нас там, правда, не ахти что, но все же природа, а у вас все равно отпуск. Походим в лес по грибы да подумаем, как вам добираться до дому.
– Может быть, в Котельничах купить мне билет? Там же у вас и знакомых больше, чем здесь…
– А ведь это идея! — воскликнул Борис. — Уж какой-нибудь, хотя бы входной, стоячий, а купим. До Волховстроя или до Мги всяко сумеем купить,
– Ну а оттуда и пешком можно дойти! — повеселел я, прикидывая, что они могут взять билет и до Понтонной, где сами жили.
– Значит, едем к нам? Решено? — спросил Борис.
– Спасибо вам, мои милые друзья-земляки! — воскликнул я, глубоко тронутый их вниманием и доброжелательством.
И вдруг чувство презрения к себе опалило меня. Я испытал порыв встать на колени перед этими милыми людьми и просить прощения за обман. Но что было делать? Ведь я был политический беглец, сталинский каторжник урожая 1937 года. Мой арест и моя каторга сами по себе были порождением лжи. Так не садиться же мне снова в тюрьму во имя этой черной неправды!
Час спустя мы уже все вместе ехали в Котельничи. Предпринятая в тот же день попытка Бориса купить билет не увенчалась успехом. Но он не унывал и, как бы соревнуясь в борьбе с трудностями, на другой день с раннего утра собрался в поход.
– Сегодня билет будет, — хитро подмигнул он. Клава сказала по секрету, что Борис ушел "нажимать" через райком. Там у него работал давнишний приятель, и если тот не в командировке — поможет.
Перед обедом Борис наконец вернулся. Он еще издали помахивал билетом:
– До Понтонной зеленая улица обеспечена! Вместе с нами до конца и в одном вагоне! От Понтонной до Ленинграда всего двадцать три километра на "подкидыше".
"Подкидышами" звались до войны пригородные поезда на недалекие расстояния. А в них и без билета ездят… У меня гора свалилась с плеч: теперь я наверняка буду в Ленинграде.
Дни, проведенные в семье Ильичевых, были самыми светлыми за эти три минувших года. Погода стояла на редкость сухая и теплая после недавно прошедших дождей. С раннего утра, еще засветло, мы уходили далеко в лес, прихватив с собой малышей, племянников Бориса, и по краюхе душистого домашнего хлеба с чудесными малосольными огурцами. Домой возвращались с полными корзинками грибов и ягод.
Вся семья Ильичевых-отец и мать, имена которых, к сожалению, уже позабылись, а также семья его старшего брата, жившая в другой половине пятистенки, относились ко мне и моим бедам так же, как и большинство русских людей относится к несчастью ближнего. За стол садились впятером, хозяйка наливала всем из одного горшка, чай пили из одного самовара. Единственным моим вкладом в общий котел были ягоды и отличные грибы, собирать которые я умел с детства. Кроме того, мы с Борисом в эти дни успели перебрать всю штакетную ограду палисадника, сменить в ней несколько столбов и даже напилить дров на зиму.
В воскресенье, накануне отъезда, я продал на местной толкучке ненужные теперь бушлат и баул. Гимнастерку и брюки я аккуратно завернул в газету и перевязал бечевкой: еще пригодятся.
Так в атмосфере теплоты и дружбы пролетело это солнечное время среди добрых людей. Потом — более суток в переполненном поезде до Понтонной, где мы и расстались. Доехать до самого города не составило большого труда.
Вот наконец и платформа вокзала. Ленинград. Поезд остановился, и я почти бегу под своды знакомого здания. Выйдя из подъезда на широкую площадь, я с облегчением вдыхаю полной грудью и только по мокрым щекам и ряби в глазах понимаю, что плачу от нахлынувшей радости.
Мой долгий и тернистый путь окончен. Озираясь с боязнью на каждого милиционера, я спешу на трамвайную остановку и с нетерпением жду нужный мне трамвай № 24 до Театральной площади.
Так закончился второй этап моей жизни и начинался третий — тревожная жизнь под чужим именем в социалистическом обществе, которое и я строил.
Ах, родина! Какой я стал смешной.
На щеки впалые летит сухой румянец.
В своей стране я словно иностранец.
Сергей Есенин
Радость счастливой встречи описать невозможно, как невозможно описать воскрешение из мертвых. С сестрами и зятьями, как и их детьми, отношения у меня всегда были сердечными и искренними. Расстояние от Ленинграда до Старой Руссы не такое уж большое, оно нас никогда надолго не разделяло. Каждое лето мы встречались в Старой Руссе, только летом 1937 года зятья не застали меня…
