Лес, где располагался медсанбат, хорошо просматривался с низко летавших самолетов. Однако до начала июля ни одна бомба не была сброшена в его расположение. Самолеты противника летали так низко, что мы видели летчиков в кабинах. Однажды кто-то из бойцов не выдержал и сделал несколько прицельных выстрелов из винтовки по самолету. Тот как-то неестественно вильнул, набрал высоту и быстро скрылся за лесом.
– А ведь, пожалуй, влепил! — весело крикнул стрелявший боец, перезаряжая винтовку.
– Во всяком случае, пробоину сделал, — согласился кто-то.
Так это было или нет, но мы осмелели и решили стрелять, если самолеты появятся вновь. Но получилось иначе. Через полчаса прибежал запыхавшийся караульный начальник и накричал на нас:
– Кто стрелял? В кого стреляли?
Старшина доложил:
– Стрелял боец Ежкин, товарищ младший лейтенант. Стрелял по самолету и, кажется, зацепил его.
– Кто вам позволил стрелять? — строго спросил карнач.
– Так ведь война же! На войне полагается стрелять…
Разговор на эту тему был продолжен после смены. Помкомбата по боевой части собрал весь караульный взвод и приписанных к нему санитаров и учинил нам полный разнос:
– Вы демаскируете наше расположение! Всякую стрельбу, в том числе и по самолетам, я категорически запрещаю! Это есть приказ!
Красноармейцы роптали:
– Зачем же нам дали винтовки? Сучки сбивать или печеную картошку из костра выкатывать?!
– В нас будут стрелять и кидать бомбы, а мы им спины подставлять и кланяться?
– Прекратить гражданские разговорчики! Вы в действующей армии или на Сенном рынке?
Вот так мы и воевали в первые дни… Многое нам казалось странным. В том числе приказ "не гневить противника!". 2-го или 3 июля немецкие войска перешли в решительное наступление и нанесли удар на нашем направлении… Наступила страдная пора и для нас. Из полковых перевязочных пунктов раненые прибывали пешком и на повозках. Наши санитарные машины заработали в полную нагрузку: ездили прямо на передовую и подбирали раненых. Медсанбат переместился восточное километра на два, так как вражеские снаряды стали разрываться совсем рядом.
Наши отступающие части несли большие потери. За неделю все обширные палатки были полностью забиты ранеными. Хирурги работали круглосуточно, валясь с ног от усталости. Стояли белые ночи, и бои шли не прекращаясь круглые сутки. Авиация противника висела над нашим расположением постоянно, а наши воздушные силы за десять дней боев появлялись в числе двух-трех "ястребков" раза три
10 июля, приехав на передовую в очередной раз, наша "санитарка" оказалась в центре вражеской бомбежки. Звено "мессеров" с немыслимой скоростью и яростью обрушилось на наши тыловые подразделения. Едва мы успели выскочить из машины с носилками, чтобы бежать за тяжелоранеными, как рядом с автобусом разорвались бомбы. "Воздух!" — закричал кто-то запоздало, когда мы уже распластались, кто где мог. Место было совсем открытое, виднелись лишь редкие кустики можжевельника, между которыми метались бойцы… Боли в ногах я почти не почувствовал, а лишь ощутил мгновенные обжигающие уколы в стопах и что-то горячее в сапогах: пулеметная очередь зацепила и меня.
Очнулся я уже на перевязочном столе. Рядом сидел наш начальник интендант Темников и держал свою руку на моем пульсе, а две сестры следили, как из квадратной медицинской банки убывала по трубке переливаемая мне кровь.
– Очнулся? Вот и молодец! Все будет хорошо. Жаль, что жгутов не наложили. Много крови потерял. А кровь постепенно восстановится, был бы жив, — успокаивал он меня, хотя в те минуты, кроме глубокой апатии после общего наркоза, я ничего не ощущал.
Лежал я в полузабытьи, а когда прояснялось сознание, задумывался: мы так "хорошо" готовились к войне, что даже санитарам не объяснили, как надо оказывать первую помощь раненому. Вот так, видимо, и возили на всех фронтах раненых с поля боя: без предварительной перевязки, без обыкновенного жгута. И часто привозили умерших от потери крови… В довоенные годы мы жили в самоуспокоенности: воевать будем "малой" кровью и на чужой территории. А при наступлении, разглагольствовали наши теоретики, потери всегда бывают небольшими… Больно мне было, бывшему коммунисту и политработнику, осознавать реальность.
