Так вот, меня сняли с должности и исключили из партии за то, что не отрекся ни от Бубнова, ни от Шифрина, ни от других, считая их всех ни в чем не повинными… Но зато мою жену, тоже работавшую в наркомате, убедили от меня отречься. Она забрала нашу дочь и съехала с квартиры…
Целых два месяца в начале тридцать восьмого я был без дела, сидел дома, как в норе, под домашним арестом. Днем и вечером спал или бегал за продуктами, а с двенадцати ночи и до рассвета "дежурил" у стола за бутылкой водки. Сидел один, ожидая звонка непрошеных гостей. Весело, не правда ли? Чемоданчик с бельем и табачком поставил у двери, И вот однажды, часа в два ночи, — продолжал Крижанский, — когда у меня уже началось помутнение в голове, раздался звонок в дверь. Я поднялся, оглядел стол, допил остатки из стакана, закурил и пошел открывать. Распахнул дверь — и на меня буквально упал мой старый друг Шифрин, худой и обросший. Я схватил его в охапку, втащил в прихожую, обнимаю, а он мне: "Осторожнее, мне больно!"
В комнате он снял пиджак, повернулся ко мне спиной и попросил поднять рубашку… Вся его спина от шеи до ягодиц была исполосована чем-то вроде шомполов. Сине-багровые, кровавые полосы… во всех направлениях. Что-то чудовищное.
"Вот тебе свидетельство нашей гуманнейшей следственной практики! — сказал он, морщась, осторожно заправляя рубашку в брюки. — Потребовали подписки, чтобы я никому ни гу-гу".
А я все не мог осознать, что передо мной живой Борис. "Обвинения не подтвердились, и поэтому отпустили по чистой", — сказал он.
Вскоре после освобождения и восстановления Шифрина в партии, — продолжал Крижанский, — меня вызвали в партком наркомата и предложили подать заявление о восстановлении в партии. "Почему я должен подавать заявление? Исключали-то меня без всякого заявления?!"-"Так требуется по форме…"-"А я за формой не гонюсь. Как исключали, так и восстанавливайте. Вины перед партией у меня не было и нет…"
Так и не написал. Долго думали, как быть, советовались где-то в верхах и наконец восстановили без заявления… Должность моя была уже занята, и меня зачислили в резерв, уплатив за два месяца безделья. Тюркин предложил мне ехать в Сталинград и принять ректорство в пединституте, а когда я наотрез отказался, потащил к Маленкову. Тот встретил нас стоя за своим обширным столом в величественной позе — заложив два пальца правой руки за борт защитного кителя, — видно, старался походить на нашего великого и непогрешимого.
"Что скажете?"- не пригласив сесть, спросил надменно.
Я бесцеремонно уселся в глубокое кресло у стены, а нарком по стойке "смирно" стал докладывать о моей строптивости и отказе ехать по назначению.
"ЦК поддерживает мнение наркома и согласен с его решением", — ответил Маленков. Таков был итог этой встречи.
В общем, пришлось мне ехать в Сталинград. Созвонился со знакомым мне секретарем обкома по делам просвещения, он принял меня поздно вечером. Я рассказал ему о своих неприятностях и о визите к Маленкову. Секретарь выслушал меня, потом вынул из стола какой-то пакет, показал на него и тихо сказал: "Немедленно возвращайся обратно, иначе тебя завтра же здесь арестуют… Ничего не спрашивай — не скажу, но запомни: ты у меня не был и, естественно, со мной не встречался. Понятно?"-"По-онятно", — еле выговорил я и, пожав его руку, немедленно уехал на вокзал… Тебе, я думаю, тоже понятно, что было в том пакете…
И все же я остался в Наркомате просвещения, правда на пониженной должности. Вскоре и война началась. Комиссарил в дивизии. Тяжелое ранение в ноги сделало меня малоподвижным. Лет семь все же проработал в Ленинграде директором Института повышения квалификации школьных работников. От квартиры далеко, а с каждым годом с ногами было все хуже и хуже… Нашли Ц мне подходящее место в Луге, где при одной средней и школе была квартира. Вот так, Ванюша, сложилась судьба. И это еще в лучшем виде… Теперь расскажи мне о себе поподробнее. Как тебе удалось так долго хорониться?
Я рассказал ему то, о чем не писал, и с облегчением вздохнул:
– Теперь всем моим страхам и волнениям, кажется, конец. После съезда все стало иначе, все меняется.
Он посмотрел мне в глаза с какой-то укоризной, а потом отчетливо, чуть не по складам, произнес:
– А ты искренне уверен, что все скоро переменится? — Он сделал ударение на словах "все" и "скоро".
– Мне кажется, что решения съезда по этому вопросу ясны и обязательны для каждого, — уверенно ответил я.
– Верно, обязательны. Но разве можно вот так сразу изменить все? Да, многое будет иначе, но когда? Невозможно изменить в год и в два то, что складывалось,"созидалось и укоренялось в психике людей десятилетиями. На чем воспитана вся партия, на чем воспитаны уже; два поколения?
Я задумался, а он продолжал разъяснять сказанное, с каждым словом подрубая мои надежды, как когда-то подрубали надежды о скорой свободе Гриша Малоземов и Никитин.
