– Эй, вы, нахально-вербованные, остерегись! Чеги шары-то повыкатили?! — послышался сзади крик, и, отскочив в сторону, мы увидели сани с обледенелой бочкой. На передке сидел молодой парень и с озорной у мешкой смотрел на нас, подергивая вожжами.
– Новички, видать, — продолжал он, приостанови рыжую кобылу. — Шли бы умываться, арапы копченые! Вот и водичка свежая! — И поехал к нашему бараку.
Мы впервые посмотрели друг на друга внимательно и невольно рассмеялись. Красивое лицо рослого, плечистого, прилично одетого Малоземова было настолько грязно от вагонной пыли и копоти, что русая щетина бороды и усов была едва заметна. Блестели, как снег, лишь крепкие зубы да белки настороженных карих глаз. Я выглядел и того грязнее.
– Что ж, займемся лагерным туалетом, — сказал Малоземов, и мы пошагали к бараку, где и раздобыли полведерка воды.
У соседнего барака полукольцом толпились зэки, зло и матерно ругая кого-то.
– Вот полюбуйтесь, чтоб они передохли, подонки проклятые, выродки неземельные!
Прямо против двери возвышалась почти метровая ледяная гора знакомого чайного цвета. Догадаться о ее происхождении не представляло труда.
– Гнусные гады! Свиньи и те чистоплотнее живут. И где их только делают, паразитов ленивых! — продолжал между тем высокий, могучий, чернобородый арестант в ватной поддевке, тыча штыковой лопатой в желто-коньячную горку.
– Тише, папаша, не кашляй, ночью простудишься…
– Я те так простужусь, вошь копченая! — все более разъярялся чернобородый, как видно из бывших рачительных мужиков. — Нет, вы только подумайте! — с досадой воскликнул он, оборачиваясь в нашу сторону.
А история была в том, что, оказывается, здесь целую зиму отсиживалась блатная команда. Работать никто не хотел, из бараков выходили только по большой нужде, а малую справляли прямо через щель приоткрытой двери. Вот и вырос тут айсберг…
– Это еще полбеды, — говорил чернобородый, одетый в нагольный полушубок, — ледок легко вырубить, запорошить снежком, и вся недолга. Вы в бараки загляните, что эти гады там наделали!
Но мы вернулись с ведерком в свой барак, его двускатная крыша на толстых деревянных фермах служила одновременно и потолком, почерневшим от сажи. Справа и слева от входа в обоих концах стояли круглые примитивные печи. Собственно, это были не печи в обычном понимании этого слова, а высокие, в два метра, металлические бочки или цистерны с вырезанными автогеном отверстиями для топки. Приваренные к задним стенкам железные трубы уходили наружу прямо через крышу. Вокруг этих разогретых снизу почти до красноты печей стояли, сидели или полулежали прямо на голой земле десятки арестантов, прибывших с эшелоном.
Пол был начисто выломан. Вдоль всего барака, длимой около тридцати метров, стояло два ряда столбов, на которые опирались стропила. А от нар только на втором ярусе кое-где уцелели островки из досок. Все остальное было выломано, выдрано с мясом, с гвоздями и сожжено вместо дров.
Согласно расчетам лагерного начальства барак должен был вместить не менее трехсот человек, и в течении дня сюда прибывали новые и новые поселенцы из нашего эшелона.
– Дайте, братцы, погреться, костям отойти! — кричали закоченевшие новички, протискиваясь ближе к лиловым от жара печам и скидывая котомки.
– Что тут, Мамай прошел? — спрашивали другие, с удивлением оглядываясь. Иные же, измученные этапом, входили без всякого интереса и молча брели куда-нибудь в сторонку, устраиваясь кто как умел.
Ни на минуту не расставаясь со своим узелком, я пробрался к большой толпе, плотно окружавшей какого-то оратора. То был один из лагерных начальников.
– О чем он там балаболит? — спрашивали вновь подходившие.
– Тише, братцы, — осадил один из слушателей. — Дайте сказать человеку! Объясняет же!
– Эй, начальничек, когда хряпать будем? — крикнул кто-то из блатарей.
– Повторяю, — усилил голос лагерный служака, — здесь до вас была доходиловка…
– А что это такое за учреждение?
– Доходиловкой в лагерях называют зэков, дошедших до полного истощения от голодного безделья. В этом бараке до вас жили сотни полторы уголовников. На работу они не выходили, а если и удавалось вывести их на трассу, то все равно весь день сидели у костров или делали вид, что работают. Воровать им здесь было не у кого и нечего, харч варился неважнецкий, отощали и обленились настолько, что не хотели даже дров себе приготовить. Вот и обломали все нары и сожгли их в печках,
– А на что же начальство смотрело? — спросил кто-то сердито и требовательно. — Почему не реагировало?
– А как тут усмотришь? Не сидеть же начальству вместе с жульем в бараке?! Да и какой толк стеречь, если люди у самих себя тащат? Наказывали, конечно, в карцере их всегда было полно, а результат все тот же… Нет, таких ничем не перевоспитаешь.
– И в соседнем бараке такие вот жили?
– Жили и там. Тоже все поломали.
– Куда же их подевали?
– А по-разному… Кого в штрафную колонну, кого — в санчасть.
