Раскрасневшиеся, разъяренные парильщики ползком спускались с полок, наполняли шайки ледяной водой, благо она не нормировалась, покачиваясь, выливали себе на голову и снова, хоть на минуту, лезли на жаркий полок, стремясь продлить наслаждение. Кусочек мыла быстро таял, будто его и не было, и въевшуюся в тело грязь и копоть от буржуйки выводить приходилось одним паром.
Несказанное парное наслаждение длилось недолго. Из общей мыльной все настойчивее слышались призывные крики:
– Выходи одеваться! Вам тут не курортные ванны!
– Спешим, как раки! — раздавалось из густого пара.
– Выходи в одевальню!
Встряхиваясь, тяжело дыша распаренной грудью, неохотно — и опять по счету! — выходим, не забыв при этом и свою изрядно подмоченную обувь, с которой во время мытья надо было не спускать глаз.
– Получай одежду! — бойко причит полуголый, запачканный, похожий на черта арестант, обслуживающий дезкамеру, вторые двери которой были в одевальню.
Каким-то длинным крюком на шесте, чтоб не обжечься в пекле камеры, он снимает с вешалок наши тюки с одеждой и бросает тут же нам под ноги. Из раскаленной камеры и от всей одежды ударяет в нос жарким, дурным, кислым запахом застарелого пота. Белье настолько прожарилось за многократное пребывание в камерах тюрем и сибирских бань, что побурело и того гляди расползется при одевании на мокрое тело.
В сваленной груде ищем свои увязанные "комплекты", задыхаемся и обжигаем руки и тело о пуговицы, крючки и петли, нещадно ругаемся, браня всех и вся. Разыскав в огромном ворохе чужих вещей свой тюк, торопимся поскорее развязать все свои хитроумные узлы, чтобы поскорее одеться да еще успеть, если получится, кое-что продать или обменять.
Тем временем в одевальне бойко действовал майдан: вовсю шла полускрытая торговлишка, или "менка", жалкими пожитками и махоркой. Продавались "лишние" вещички — рубашка, шарфишко, пиджак, брюки, хорошая еще, но уже не по сезону кепка или модная "вольная" шапка — словом, все, без чего можно было обойтись.
Добротное пальто или костюм шли за бесценок в обмен на потрепанную телогрейку или поношенный лагерный бушлат с придачей к ним некоторой суммы денег и натуры — махорки, сухарей, хлеба. Главными коммерсантами были полтора десятка бесконвойных зэков, обслуживающих баню. Эта обслуга носила в лагерях презрительное и в то же время завидное звание "придурков", не занятых на общих тяжелых работах. Именно им, живущим за зоной, воры тишком за гроши сбывали наворованные ночами пожитки. Где-то тут, за десятку или и того меньше, через ловкие руки маклаков проскользнуло и мое "имущество", единственная ценность, от реализации которой я мог бы немного подкрепиться, а главное — купить табачку. Увы, ни жалобы, ни поиски тут не помогали.
А из выходных дверей уже кричит помпобыт:
– Давай, давай, выходи!
В унисон ему стараются и его помощники-дневальные:
– Шевелись, не у тещи на блинах!
– Нажимай, в бараке дочухаетесь!
– Давай, выходи быстрее, другим место надо!
– Вошек можно и на нарах досчитать… Эти ненавистные грубые вопли "давай, давай" будут сопутствовать нам долгие годы, став в конце концов чем-то неотъемлемым в нашей жизни, но вместе с тем породив в душе каждого внутренний протест. Не подчиняться им было абсолютно невозможно — с теми, кто огрызался, охрана и надзиратели не церемонились:
– Ты что, вражина, в карцер захотел?
И "вражина" попадал в карцер, хотел он этого или не хотел.
Кое-как натянув на себя верхнюю одежду, застегиваясь на ходу, мы выходим на морозный воздух и строимся на снежной дороге — побритые и постриженные и, в общем, посвежевшие.
– Вот теперь неплохо бы и к теще! — шутит кто-то впотьмах, заметно воспрянув духом и подтягивая сползающие с тощих бедер старые ватные штаны, полученные на "менку".
– Теперь можно и подкрепиться, и покурить, — вторит ему другой, нащупывая в кармане хлеб, а в другом махорку. На его голове красуется казенный, лагерного пошива треух вместо вольной меховой шапки.
Чуть в сторонке шушукаются блатные, многозначительно переглядываются, хлопая себя по набитым карманам, обмениваются отрывочными фразами:
– Затырь подальше…
– Ты смотри, а то еще трёхнется…
– Колеса не взял — ввалиться побоялся: не отходят от них…
Звучит знакомый напев:
– Разобраться-я-а-а!..
Затем следует придирчивый счет пятерок по рядам и новая команда, на минуту прекращающая шум толпы:
– Шагом марш! Не растягаться!
Мы сначала в ногу, а потом вразнобой, стараясь не "растягаться", шагаем по той же дороге назад, "домой", снова под замок за колючую проволоку.
Последующие дни так называемого карантина проходили хотя и в безделии, но совсем незаметно. На нарах, пахнущих сырым хвойным лесом, и вокруг печей, которые постоянно влекли к себе теплом, велись доверительные беседы. Рассказывались незатейливые истории из жизни, крепко соленые анекдоты, неприхотливые шутки, давались практические советы, как разумно жить… если жить дома.
