Федор снова ломает спичку. За его спиной маячит фигура Нонкиной обидчицы. Она старается привлечь его внимание, указывая на циферблат часов. Они опаздывают на встречу, которая может оказаться судьбоносной, — Федора обещали взять ассистентом режиссера на русское телевидение. Не бог весть что, но все же работа. И близкая к основной профессии. Лет через пять, глядишь, кто-нибудь из старожилов канала помрет и Федя развернется во всю свою режиссерскую мощь. Все эти годы он ищет себя в Америке, отказываясь идти в официанты. А что в этом плохого? Сандра Баллок трудилась официанткой, и Сальма Хайек. Обычно Федя в таких случаях кричит: «Я не Сандра Баллок! И не Сальма Хайек!» Но недавно она вдруг вспомнила, что и Брюс Уиллис, с которым у Феди явное сходство, кажется, тоже подавал яичницу. Но Федя поглощен беседой. Ох, чует ее воровское сердце, что этот звонок не к добру. Если эта киностудия из России действительно предложит что-то стоящее, то он может и уехать. Но нет, это не киностудия. Это его жена. Бывшая, конечно, но первая и единственная. А во второй раз он жениться не хочет. Ох, плохо, что он орет на нее. Лучше бы обдал ледяным спокойствием. Но он нервничает и как всегда, волнуясь, ломает спички.
— Что такое? — кричит Федор.
— Ну, про полное довольствие, — тихо уточняет Нонна.
Федор вскакивает.
— Когда ему исполнится восемнадцать лет, у него будет кругленькая сумма в банке. На Рождество я прислал ему плеер. А что, ему мало?!
— Твоих подачек?
— Почему подачек? Каких подачек?! Летом я вообще возьму его сюда на каникулы!
«О, это что-то новенькое! Этого только не хватало!» — думает разлучница. Она подходит к Федору, усаживает его обратно на стул и пытается массировать ему плечи. Обычно это помогало ему расслабиться. Но сейчас Федор стряхивает с себя ее руки.
«Может, и мне съездить?» — думает Нонна. Но она ломает очередную спичку и проявляет армянскую гордость:
— Нужна ему твоя Америка!
— А что ему нужно? — кричит Федор.
— Любовь!
— Какая любовь!? Что ты на мальчишку свои комплексы навешиваешь!?
— Обычная, человеческая.
— Слушай, меня все время не покидает ощущение, что ты горя настоящего не видела и нужды, поэтому тебе всего мало.
— Мне не мало! Мне не мало! Мне от тебя вообще ничего не надо! — и Нонна, не сдержавшись, начинает плакать. — Ничего не надо. У нас с тобой могут быть любые отношения, но Миша!..
— И ребенка ты сделаешь уродом и потреблением! Ты спекулируешь сыном, чтобы изводить меня!
— Федя, бога побойся! Я не извожу тебя, я скорее себя извожу.
Федор, немного успокоившись, пытаясь быть рассудительным:
— Вот и перестань. Ты взрослый человек, ты должна понимать, что мы расстались…
— Но я жду тебя…
Господи, у него только-только все начало складываться здесь. Если всё выгорит с работой, он уйдет от Раи, хотя она, конечно, еще об этом не знает. Он уже приценился к жилью.
— Ну и жди!
— Я жду…
Как приятно и больно это слышать. Пение сирен в уши Одиссея. Федор старается взять себя в руки, но это не удается, и поэтому он кричит в бессилии:
— Жди! Сколько твоей душе угодно! Может быть, я вернусь когда-нибудь в эту вашу вонючую Россию! Только это вряд ли. Если надежда умирает последней, то считай, что твоя уже умерла! Можешь станцевать джигу на ее могиле! А я приехал в новую страну и начал новую жизнь с новой женщиной!
Нонна устало вздыхает:
— Федя, ты просто устал! Поменять бабу на бабу — это не значит изменить жизнь. Тебе с собой трудно было, а не со мной. Ты не видишь, в чем корень зла.
— Я решил, что ты — корень зла, и решил его вырвать. С корнем! Ты от безделья дурью маешься. Делом бы занялась!
— Я занялась. Я пьесу написала. А Миша победил…
Федор бросает трубку, и Нонна договаривает фразу в короткие гудки прерванного эфира:
— …в математической олимпиаде!..
Миша слышит голос матери за стеной и натягивает на голову одеяло. Жалко ее, так жалко!
