Лучше бы он этого не говорил. Ефим сейчас был готов попробовать с кем угодно. Он изо всех сил врезал парню рукой. Из-за огромной разницы в росте удар оказался весьма эффективным. Парень скорчился, а мужики грохнули хохотом. Один, не вставая, сказал:
– Чей пацан?
– Сын начальника цеха с шестого завода, – ответил кто-то.
– Умойте и отведите домой.
Ефим вернулся во двор полным героем.
А потом, уже ночью, настала его очередь плакать. Нет, его не ругала мама. Папа так даже буркнул что-то одобрительное. Его грязную матроску заботливо постирали и выгладили.
Но Ефим, оставшись в спальне один, полночи тихо проплакал. Злость на маленького врага давно прошла. И перед глазами мелькали то грязное окровавленное лицо, то порванные его, Ефима, руками обноски. И Ефим точно знал, что тому пацану в отличие от него никто чинить одежду не станет. Несмотря на возраст, он уже достаточно разбирался в жизни.
На следующий день Ефим снова пошел за сараи. Он надеялся помириться. Но вчерашний противник, хоть в драку и не полез, смотрел с ненавистью. Ефим, вздохнув, повернул к дому.
…Вскоре родители переехали в Москву, и в следующий раз на улице Чапаева Береславский появился только через двадцать лет. Двухэтажные дома, как и следовало ожидать, оказались совсем маленькими, сараи – приземистыми, а до пугающей общаги, которая попросту развалилась, было полторы минуты быстрого ходу.
Ефим легко нашел людей, которые его помнили. На вопросы о том пацане тоже ответили удивительно быстро: он не дожил и до семнадцати лет, зарезали в драке. В груди Ефима что-то екнуло…
Дети, если их так можно назвать, группками распределились по площадке. Парни сидели на корточках кружком и не таясь курили сигареты. Девочки шумно обменивались новостями, обильно приправляя речь матерком.
Вдоль группок носился сухощавый человек лет тридцати пяти, командуя и организуя. Это был учитель французского языка, кличка соответственно Француз. И главный воспитатель спецлагеря «Радуга». Для многих собравшихся немаловажными были и иные отличия Француза: например, честно заработанное звание камээса по боксу.
Что-то быстро обсудив с водителями двух автобусов, Француз подлетел к Ефиму.
– Ну, получилось, едешь? – с ходу начал он.
– У нас всегда получается, – ухмыльнулся Береславский.
– Не хвались, едучи на рать, – хмыкнул Француз. – У меня для тебя две новости: хорошая и плохая. Откуда начать?
– С хорошей.
– Васильеву посадили, Корягина беременна.
Ефим разочарованно кивнул. Он столько ужасов про них слышал на инструктаже, что отсутствие этих персонажей сильно убавляло романтики.
– А теперь – о грустном, – продолжил главный воспитатель. – К нам едет Атаман.
– Какой атаман? – не понял Ефим. Он решил, что речь идет о каких-то проверках.
– Самый неприятный из всех, которые бывают, – объяснил Француз. – Сейчас он в детприемнике, но его подвезут.
– Уже подвезли, Француз! – Голос за спиной преподавателя был совсем детский, а когда Береславский увидел его обладателя, то окончательно поразился. Пацану было от силы лет десять, у него отсутствовал один передний зуб сверху и один – снизу. Не нужно было быть дантистом, чтобы понять, что это не имеет отношения к смене молочных зубов. Курносый нос и оттопыренные большие уши выглядели бы умилительно. Но вот глаза все портили.
Этим глазам было лет сто двадцать. И кроме лукавства и неподдельного оптимизма, в них читались опыт и жестокость. Ефим вздрогнул, почему-то вспомнив мальчишку из запретного двора.
– Вот и он, – со вздохом констатировал педагог.
– Вы хотите его в первый отряд? – удивился Береславский. – Он же маленький!
– Это у тебя маленький! – заявил Атаман. Окружающие заржали, оценив шутку.
– Не такой уж он маленький, – безрадостно сказал Француз. – Тринадцать лет. Еще бы годок – и сейчас бы он не досаждал обществу. А так – мы должны перевоспитывать.
– Понял, студент? – строго спросил Атаман. Он был неплохо информирован: Ефим прежде появлялся здесь лишь дважды, когда договаривался с Французом о работе и проходил инструктаж.
– Понял. – Ефим принял вызов и внимательно осмотрел парня. – Будешь в моем отряде.
– А ты в моем, – хохотнул Атаман.
На том и порешили.
Вообще спецлагерь «Радуга» имел забавное устройство. Как объяснил Француз, «мы здесь работаем с теми, кого пока нельзя посадить». Поэтому стен и колючки по периметру не было. Но курить – разрешалось, свежие наколки наказывались, мат рассматривался как малое зло.
Атаман в то лето попортил Береславскому немало крови. В первый же вечер он заговорщицки предложил вожатому трахнуть Маню, то есть Марию Бочкину, унылую девицу лет пятнадцати, у которой приводов было больше, чем пальцев на руках и ногах. Разговор состоялся в спальне первого отряда.
Ефим в первую секунду не нашелся с ответом. Атаман счел это согласием и крикнул:
– Маня, заходи!
Маня вошла. И, тупо глядя под ноги, остановилась у двери. Ефим не придумал ничего лучше, как с досады метнуть в нее подушкой. Маня вышла.
