На следующий день они объявили о предстоящей свадьбе. Два месяца из трех положенных они буквально не расставались. И, что поражало Ефима, ему ни капли не надоедало. Всю юность он боялся свадьбы, и вообще — моногамных отношений. Ведь надоест же рано или поздно. А здесь не только не надоедало, а становилось своего рода наркоманией. Уже и два часа учебной пары было трудно высидеть, чтобы не увидеть ее.
Береславский прекрасно понимал, что всем верховодит Наташка. Она все решала за обоих, несмотря на всю его «крутость». Но почему-то и это обстоятельство его никак не расстраивало.
Значит, судьба. Эту фразу с идиотской улыбкой на челе он повторял теперь часто.
Родители и того и другой не были в восторге от их матримониальных планов. Но, зная своих деток, понимали, что сопротивление бесполезно. А потом — уж слишком много счастья было в глазах ребят.
А еще через несколько дней Береславский уехал на сборы. Безумно скучал, понятно. И Наташка безумно скучала. Еще месяц — и была бы другая история. Но Наташка пошла на вечеринку к двоюродной сестре. И там познакомилась с Никитой.
Так себе Никита. Не Ефим. Но в упрямую Наташкину голову вдруг заползла идея, что до свадьбы нужно что-то попробовать еще. Убедиться, что ли? А тут подвернулся Никита.
Наташка попробовала. Убедилась. Тут же впала в истерику, до полусмерти перепугав ни в чем неповинного Никиту. Проревела два дня. Подумывала, не отравиться ли?
Но здоровое начало взяло верх, она пошла в институт, а там втянулась.
Когда Береславский вернулся, она, чтобы все было по-честному, рассказала ему о случившемся. Он выслушал молча. Потом повернулся и вышел. На четыре года.
За это время он многое успел. Например, жениться и развестись. Написать повесть и кандидатскую диссертацию. Сделать кучу глупостей, которые и перечислять-то неохота.
Она окончила вуз, распределилась в Москву. При встречах (были общие знакомые) не подходила, но он часто ловил на себе ее взгляды. Замуж не выходила, детей не рожала. Зато быстро делала карьеру, что при ее характере и теткиных связях было логично.
Через четыре года они снова встретились в пансионате. Ефим думал, что случайно. Наташка знала, что нет. Все закрутилось снова, но уже без семейных ожиданий.
С тех пор так и тянется. Иногда Береславский и год не заезжает. А иногда — по два раза в неделю. Последний раз — месяца три назад.
Странный роман.
* * *
Дом у Натальи хороший. С консьержкой. Она Ефима знает. Здоровается.
И лифт неисписанный. Ни в каком смысле. Звонок с мелодией.
— Привет, Наташка.
— Заходи.
Ни удивления, ни смятения в раскосых восточных глазах. Она и сейчас безумно красива. В руке — дорогая шариковая ручка.
— Я тебе не помешал? — на всякий случай спросил Ефим.
— Ты мне никогда не мешаешь. Раздевайся, я тебя накормлю.
— А чего с ручкой встречаешь?
— Завтра мой доклад у министра.
— Может, все же потом заехать?
— К черту министра! — жестко сказала Наташка и обняла Ефима.
«Опять меня, кажется, изнасиловали», — смущенно подумал Береславский. Максимум, что он мог сделать самостоятельно — это расстаться с Натальей. А вот сблизиться — тут инициатива ему не принадлежала.
Потом Наташа писала свой доклад, а Ефим смотрел телевизор, держа наготове «мобильник».
Огоньков, точнее его ассистент, позвонил вовремя. Береславский проговорил текст сначала ему, потом в прямой эфир. Сашка в его речи был почти былинный герой, а ошибка гангстеров была расписана в деталях: как весь дом маялся во время евроремонта настоящей мишени, как тот вовремя смотался и как подставились, как всегда, простые скромные труженики. Заканчивался взволнованный спич тирадой о том, что если б все были, как Сашка, проблема бандитизма решалась бы на корню.
Ефим был профессионал, и, хотя говорил подозрительно связно, вряд ли кто-то из слушателей заметил сговор между позвонившим и ведущим. А слушателей было ни много ни мало — под два миллиона.
Наташа с большой тревогой выслушала Ефима с телеэкрана. Ее глаза теперь не были решительными, а сама она не походила на целеустремленную деловую женщину.
— Давай тебя в Ташкенте спрячем, — тихо попросила она. — Мои друзья там теперь в больших чинах.
— Обойдется. Не переживай.
Но Наталья переживала. Тихо поплакала в ванной. Бросила возню с докладом. Ефим с огорчением заметил, что его мучительница-соблазнительница сильно постарела. Менее заметно, чем он сам, но все равно заметно. И к его обычным чувствам к Наташке добавилось еще одно: жалость. И пронзительное понимание: она — часть его жизни.
А другой жизни уже не будет.
Пейджер Беланова запиликал, когда за окном еще была ночь. Ему передали приглашение на день рожденья, звали к 6.30 по известному адресу. Для постороннего уха — нормально. Но Андрей понимал, что речь идет о шести утра, иначе бы звали на 18.30.
