Она тогда испытала сразу два чувства: некоторого облегчения (все-таки предательство не ее стихия) и жгучей обиды. Если он сумел остановиться, когда она сама бы уже не смогла, значит, не настолько она для него притягательна. И из них двоих потеряла голову лишь она.
Это унизительно для любой женщины. Хотя умом всегда понимала, что, по большому счету, для Береславского не было разницы, с помощью кого закрывать в сердце брешь, пробитую «надменной чукчей».
Лена тогда чуть не уехала. Не могла смотреть ни на Ефима, ни на Сашку. Но потом решила, что все происшедшее (точнее, непроисшедшее) — ей в наказание за недостаточную праведность. Правда, свадьбу с Сашкой, неофициально спланированную на следующую зиму, отложила. Как выяснилось — на семь лет. Подсознательно переложив на него свою обиду за то, что он не сумел ее в себя по-настоящему влюбить.
За эти семь лет она получила определенный жизненный опыт. И вернулась к Саше, уже уверенная, что сможет прожить с ним всю жизнь.
И действительно, жизнь с Сашей была хорошей. Лишь изредка — и то, в основном, в первые годы — настроение портили сны, в которых она вновь оказывалась в палатке с Ефимом. Причем, в отличие от реальности, в ее сне его нисколько не волновала моральная ответственность перед другом…
Ну, ладно. Хватит сантиментов. Уж это точно не вопросы жизни и смерти. А в ближайшие четыре часа ей предстояло заниматься именно таковыми.
Она поправила халат, провела ладонями по лицу и попросила медсестру вызвать первого пациента.
Атаман докурил сигарету, по привычке поплевал на окурок (последние годы в «зоне» работал на автозаправке) и бросил его под ноги. Стоять ему еще не меньше полутора часов.
Это никак не беспокоило Атамана. Время тянется так, как хочет человек. Если он, конечно, умеет владеть собой.
Атаман умел.
Его научили этому не столько годы, проведенные за колючкой, сколько недели, отсиженные в «крытке», внутренней тюрьме «зоны», куда тот частенько попадал по молодости. Вот там, если не владеть искусством управления временем, можно очень быстро потерять разум.
Через полтора часа он встретит Лену на крыльце и проводит домой. Та относится к нему с недоверием. Не выгоняет только потому, что так приказал Береславский. Но Атаману плевать. Ему тоже приказал Береславский, и Атаман умеет быть исполнительным. Слово «преданность» вообще не присутствовало в лексиконе Атамана. Просто Ефим был тем человеком, от которого Атаману меньше всего хотелось бы слышать упрек.
Внезапно Атаман насторожился. На крыльце появился явно знакомый человек. Атаман аж глаза раскрыл пошире. Тут и думать было нечего: в онкодиспансер заявился гражданин Псих. Личной персоной. Он огляделся, открыл тяжелую дверь лечебного учреждения и зашел внутрь.
Атаман стремительно (насколько позволял протез) сорвался с места и пошел за ним. Он, прихрамывая, поднялся по ступенькам, открыл дверь, прошел мимо регистратуры (был уже здесь утром: Лена брала у него пункцию из новообразования, для исследований в Онкоцентре) и прямиком двинулся к кабинету Орловой. Еще из-за коридорного поворота услышал голос Психа: «Здесь принимает врач Орлова?» Ответа не расслышал. Но подоспел вовремя.
Псих пытался без очереди пройти в кабинет, однако получил достойный отпор от трех больных, пришедших раньше него. Смирившись, развернулся к выходу и нос к носу встретился с Атаманом.
— Привет! — сказал Атаман. Его прямо распирало от радости. Он успел вовремя. Что Псих искал Орлову не просто так, Атаман даже не сомневался.
— Здорово, — ответил Псих. Его как раз встреча не обрадовала. Но Псих всегда с достоинством принимал удары судьбы. — Ты тоже болеешь?
— Ага. — Атаман даже справку достал об освобождении по болезни.
— Зачем она мне, — отвел рукой бумажку Псих. Но отвел медленно, успев прочитать про опухоли. — Я ж не надзор.
Больные, сидевшие в коридоре, с интересом прислушивались к беседе мужчин. Это никак не входило в планы Психа.
— Может, займешь очередь, да пойдем, пройдемся? — предложил он Атаману. — Быстро здесь не получится.
Такой вариант полностью устраивал Атамана. К тому же он опасался, что из кабинета по каким-нибудь своим надобностям выйдет Лена, и ситуация осложнится.
— Идет, — согласился Атаман. Он занял очередь, и «друзья» вышли на улицу.
Собственно, они и являлись друзьями. Являлись бы, если б их общение происходило на воле. В «зоне» же с настоящей дружбой сложнее: недаром сложена поговорка: «Сегодня — кент, а завтра — мент». Но выживать все-таки легче сообща: они три года были членами лагерной добровольной семьи, точнее, на том языке, «семейки». В нее входили несколько человек, ладивших друг с другом, и готовых делиться едой, деньгами, приходящим с воли «гревом», а иногда и объединявших силы для того, чтобы отбиться от враждебных поползновений чужих. Не будучи членом одной из таких «семеек», жить в «зоне» гораздо тяжелее.
Они вышли на улицу.
— Надо же, — удивлялся Псих. — Вот это встреча!
— Не так и случайно, — заметил Атаман. — Я уж давно болею. Поэтому и выпустили, ты же знаешь. А ты что, тоже заболел?
