Он предлагал мне протекцию в королевском театре, но я не принял помощи. Образ мальчика-потеряшки мне, честно говоря, не совсем по душе. Но что делать? Богатство и знаменитость привлекают слишком много внимания. Мне всю жизнь приходится теряться за пределами анналов истории. Оскар не мог понять, что бессмертие несовместимо со славой, богатством, молодостью и безродностью. Я настаивал на сохранении нашего романа в тайне, хотя это и противоречило его публичному образу жизни. Но здесь на руку сыграло то, что у него все-таки была семья.
Дабы не травмировать его чувство прекрасного, я позволил Оскару сменить мое место жительства и гардероб. Разумеется, я мог бы и сам с этим справиться. Но Оскару нравилась роль мецената, а я не трачу своих денег на красоту и комфорт: они нужны на случай бегства. Я не появлялся в обществе с Оскаром, а он лишь изредка заглядывал на мои спектакли, где я продолжал играть персонажей второго плана. Приходя в театр, он маскировался: надевал простую одежду, характерную для рабочего класса, клеил усы и взлохмачивал волосы. Но запах парфюма и дорогой перстень на холеной руке могли бы запросто выдать его с головой, если бы кому-нибудь в моем захудалом театре могло прийти в голову, что сам Оскар Уайльд окажется в зрительном зале. Но он чувствовал себя настоящим профессионалом в области конспирации, чем, несомненно, гордился.
Мы не могли видеться часто, и это обстоятельство придавало нашим встречам особенный вкус – вкус запретного плода. Мы обсуждали с ним его рассказы и пьесы, читали стихи, учили друг друга диалектам. Но больше всего ему интересно было узнать мою историю, которую я выдавал ему маленькими порциями, не утоляя его интеллектуального голода, зато мастерски компенсируя недостаток пищи духовной пищей греховной. Мы следовали моему коварному плану. Я использовал Оскара. Впрочем, все люди используют друг друга. Просто не все могут в этом признаться даже самим себе. Но я давно уяснил: нет ничего более притягательного, чем искренность побуждений. Часто, знакомясь с новыми людьми, я спрашиваю: «Чем ты занимаешься? Как тебя можно использовать?» Это поразительно, но люди действительно хотят, чтобы их использовали. При этих словах мои собеседники тут же раскрывают все свои карты, таланты и тайные желания, а я внимательно слушаю и записываю данные, которыми непременно и без малейшего зазрения совести воспользуюсь в случае необходимости.
Но настал и мой час раскрыть свои тайны, впервые за два с половиной века обнажить свою душу перед смертным, и я чувствовал, как все больше и больше влюбляюсь в него. Это чувство душило меня и лишало сна. Нет, я не буду врать, что после Никколо никого не любил. Это неправда. Но одно дело – влюбить человека в персонажа, которого ты играешь. Этот персонаж может быть очень похож на тебя, но он не ты. А значит, и любят не тебя. Но, когда ты снимаешь маску, все становится совершенно иначе. Одно осознание того, что тебя любят настоящего и по-настоящему, просто сводит с ума.
Я тяжело переношу одиночество. В такие периоды меня одолевает иррациональный страх и пустота. Я чувствую себя лишним. Бессмертие – это проклятие, постоянное чувство одиночества и отчужденности. Я ошибка. Я невозможен. Этот мир не предназначен для таких, как я. Меня просто не должно было существовать. Но тогда почему я здесь? Почему я должен вечно жить и скрываться в тени этого мира? Оставаясь один, я очень хочу умереть. Но тогда меня останавливало желание докопаться до истины и понять, в чем секрет моего бессмертия. Однако чувство одиночества медленно подталкивало меня к краю пропасти. The only way not to fall in gulf is to fall in love.15 Это забавно, но роль уличного Влюбленного так и осталась моей на протяжении всех этих лет. Мне нужно было постоянно влюбляться и влюблять в себя, чтобы чувствовать себя нужным и живым.
