– Нам нужна еда. Ты ведь хочешь есть, правда?
– Тогда возьми меня с собой.
– Не могу.
– Почему? – Девушка чувствует, как нижняя губа обиженно надувается.
Она ненавидит себя за то, что дуется, но он уезжает от нее уже второй раз за неделю.
– Ты меня тормозишь.
– Ну спасибо.
– И тебе не нравится в городе.
Так и есть. Но сильнее всего она ненавидит, когда ее оставляют одну в этом огромном доме.
– Люди на меня пялятся.
– Ты красивая. Люди всегда будут на тебя пялиться.
Элинор берет наброшенную с вечера на стул серебристо-голубую комбинацию и натягивает через голову. Хит наблюдает, но ничего не говорит. Она спрашивает себя: может, эта вторая поездка – наказание за то, как холодно она отозвалась о родителях? У нее не хватает смелости спросить. Хит обещает вернуться раньше, чем она успеет опомниться.
– И как скоро?
– Не знаю.
Он выходит из комнаты. Она – за ним, стараясь не захныкать:
– Через сколько?
– Часа через два. Может, три.
Она идет следом в холл, изо всех сил прикусив губу, чтобы удержаться и не попросить его остаться. Она не хочет думать о тех секундах, минутах и часах, когда Хита не будет рядом, но всё равно думает.
В дверях он останавливается так резко, что она чуть не налетает на него. Брат поворачивается, озабоченно нахмурившись, большим пальцем проводит по ее подбородку и наклоняет ее лицо к своему:
– Элли, ты уже самостоятельная. Иногда тебе нужно справляться без меня. – Он чмокает ее в лоб. – Скоро вернусь, сестренка.
Он выходит под зимнее солнце. Она смотрит, как он трусцой спускается по замерзшим каменным ступеням к машине, и у нее внутри поднимается тревога. Дыхание повисает перед Элинор молочно-белым облачком пара, и сквозь это облачко она видит, как брат уезжает. А она остается одна.
Тишина врывается вместе с ветром, заполняет каждый уголок Ледбери-холла, пока Элинор не тонет в ней. Три часа превращаются в четыре, потом в пять. Дядя прав: она умная, хотя брат и держит ее за дурочку. На продуктовые магазины не требуется пять часов. Она вспоминает цветочный аромат на коже брата и снова задумывается, кому же он принадлежит. И решает это выяснить. В конце концов, как сказал Хит, она самостоятельная, а значит, может сама принимать решения. Итак, она принимает решение. Засовывает ноги в ботинки и отваживается выйти. В первую секунду морозный январский воздух как резкая пощечина выбивает воздух из легких. Элинор моргает, глядя на жемчужное небо, затянутое плотными облаками. Она не оборачивается, чтобы не потерять решимость, хрустит по насту, ковыляя по длинной извилистой подъездной дорожке. Холодный ветер обдувает ее. Уши горят от холода, Элинор обхватывает себя руками, засунув их под мышки в попытке согреться. Наконец она добирается до железных ворот. Они высокие, вдвое больше ее роста. На секунду сердце замирает при виде навесного замка, но потом она понимает: он висит, но не защелкнут. Трясущимися, исколотыми холодом пальцами она возится с ним и выбирается наружу.
Начинается снег. Девушка бредет по мерзлой узкой обочине. Мимо проносятся машины, и она чувствует на себе взгляды. Она отворачивается от дороги и сосредоточивается на том, чтобы переставлять ноги – одну за другой. Снег оседает на плечах и волосах и тает, превращаясь в ледяную влагу. Рядом притормаживает машина. Элинор слышит, как опускается оконное стекло.
– Подвезти? – спрашивает водитель с мелодичным ирландским акцентом. Она поворачивается. У него темные волосы и открытое дружелюбное лицо. Он ненамного старше ее брата. – Куда направляешься?
Она бредет дальше, машина ползет рядом.
– В город.
– В Сатклифф?
Она кивает.
Он съезжает на обочину и распахивает пассажирскую дверцу:
– Садись. Подвезу.
Она колеблется.
– Если, конечно, ты не предпочитаешь замерзнуть насмерть, чем прокатиться со мной, – продолжает он с шаловливым блеском в глазах.
– Я вас не знаю.
– Я тебя тоже, – он улыбается. Она не улыбается в ответ. – Я Флинн. Флинн Хили. Теперь я не посторонний…
Она смотрит на бесконечную дорогу. Как же холодно. В машине намного теплее, и она раньше доберется. Решившись, Элинор проскальзывает на пассажирское сиденье. Водитель молча снимает потрепанную коричневую куртку и накидывает ей на плечи. Ей ужасно холодно, и она не протестует. Пахнет цитрусами и кофе. Флинн включает обогрев на полную мощность и поворачивает вентиляторы в ее сторону.
Они едут с приглушенным радио.
– Ты так и не сказала свое имя, – напоминает Флинн.
– Элинор.
– А фамилия у тебя есть, Элинор?
– Ледбери.
Она чувствует его интерес.
– Как в Ледбери-холле?
Она кивает.
– Я тебя знаю.
Она смотрит на него как на сумасшедшего:
– Нет, вы не поняли…
– Я понял. Я встретил тебя много лет назад у ваших железных ворот. Тебе было лет шесть-семь.
Она качает головой.
– Так и было! Мой надувной мячик закатился к вам под ворота, а ты подняла его и вернула мне.
Она пытается вспомнить, но в голове словно мелькают помехи.
– Желтый с маленькими зелеными горошинами.
