Все это время нам неоткуда было пополнить запасы провизии. Остался у нас лишь «энзе» — одна-единственная телка, которую мы вели с собой. Пришлось ее забить. Многие бойцы не дождались, пока приготовят еду, — свои порции они съели полусырыми. Одному лишь нашему Белчо голод был неведом: там перекусит листьями или травой, там ухватит на придорожном поле овса или ячменя. Но при всем при том он никогда не отставал от колонны. Немало ему пришлось преодолеть препятствий, однако рация, навьюченная у него на спине, оставалась цела-целехонька. Ложился он лишь тогда, когда мы освобождали его от вьюков. Вел себя Белчо как дисциплинированный боец, который не предпримет ничего, что могло бы повредить делу. Поэтому он пользовался уважением всех партизан.
Рильская река полноводна и бурна. В этом районе она самая крупная из всех речек. Дно ее покрыто множеством мелких и крупных камней, быстрое течение так их сгладило и округлило, что удержаться на них просто невозможно. Мы было попытались перейти вброд, но только человек добирался до середины, течение подхватывало его, сбивало с ног. От этого варианта пришлось отказаться. Но не от переправы вообще. Нам нужно было на тот берег — во-первых, потому, что этого требовал наш маршрут, а во-вторых, не исключалось, что противник блокирует нас.
Неподалеку от того места, где мы вышли к реке, через нее переброшен мост узкоколейки, которая проложена от Рильского монастыря к станции Кочериново, что на железнодорожной магистрали София — Кула. Параллельно узкоколейке, по правому берегу реки, вилось шоссе. В районе моста оно на несколько метров выше него. Решив переправиться по мосту, мы допускали возможность того, что нас там подстерегает враг. Но все равно хоть и с боем, а надо прорваться.
На всякий случай следовало, конечно, выслать разведку. Мы отобрали несколько храбрецов из Дупницкого отряда. В их числе — Бойчо из села Падала и Благой из Пастры.
Они скрытно подобрались к мосту и установили, что он охраняется солдатами. А вот сколько их — неизвестно.
Медлить было нельзя — ведь после рассвета к ним могло подойти подкрепление. Обстановка требовала быстрых и внезапных действий. Каждая потерянная минута оборачивалась нам во вред.
В ударную группу выделили пятнадцать автоматчиков и пулеметчиков. С ними отправился и сам Жельо. Он знал весь этот район как свои пять пальцев. К тому же чапаевская храбрость не давала ему засиживаться на одном месте. Группе следовало незаметно приблизиться к мосту, обстрелять охранение и обратить его в бегство. Вслед за группой двинулась и колонна. Бойцы шли быстро, на сокращенных интервалах. Командование бригады, которое обычно располагалось в середине колонны, этот раз выдвинулось в ее голову, чтоб можно было своевременно принимать решения.
Уже на подходе к мосту группа Жельо открыла огонь. Противник был застигнут врасплох, и под прикрытием огня товарищей нескольким партизанам удалось проскочить по мосту в узкую мертвую зону на другом берегу, который сразу же от воды образует высокий склон, заросший толстыми буками. Под этими деревьями еще с вечера окопалось и замаскировалось вражеское подразделение. Оно намеревалось перехватить нас на марше и окружить, пока мы не перебрались через реку. Если бы нам удалось переправиться, мы бы могли уйти густым лесом.
Используя то преимущество, что их окопы значительно выше моста и шоссе, солдаты из автоматов и пулеметов обстреляли колонну, а на мост швырнули несколько гранат. В это время голова колонны была уже на линии моста. Чтобы не подставлять себя под пули, бойцы по собственной инициативе залегли в придорожном кювете. Буквально в один миг бригада скрылась в нем.
Противник обстреливал большой участок шоссе. Сотни пуль ударяли о камни, рикошетировали, со свистом проносились у нас над головами. Лавина огня нарастала. Если мы и дальше задержимся на шоссе, положение бригады может стать просто безвыходным. Но инстинкт подавлял разум, и вместо того, чтобы двинуться через мост, люди еще плотнее приникали к земле.
Пытаясь поднять бойцов из кювета, я пробирался вдоль колонны, но никто не рискнул сделать первый шаг. Здесь я увидел тетушку Цвету. Она ничего не знала о судьбе своих детей. Ей хотелось спросить меня о них, вопросы готовы были сорваться у нее с языка, написаны были у нее на лице, но, понимая, насколько я сейчас озабочен, она не решилась заговорить. Бросив ей несколько ободряющих слов, я, пригнувшись, шел вдоль кювета, откуда вопрошающе глядели сотни глаз.
В такие моменты особенно много значит личный пример. Важно было, чтоб кто-то из партизан все же поднялся и увлек за собой на мост всю бригаду. Однако этого не произошло. Люди считали безумием лезть под пули и все ниже пригибали головы.
