Соня дернулась, но я удержал ее рядом, сделал несколько шагов, обогнув Ольгу по широкой дуге, и нажал кнопку блокировки замка на двери. Кивнул секретарше. Она подняла трубку телефона и сказала:
— Все готово.
— Что ты делаешь?! — Ольга попыталась открыть дверь. Разумеется, безуспешно.
Охрана — в основном, новая, я не стал рисковать, появилась буквально через полминуты.
— Выведите эту женщину, — кивнул я на Ольгу. — И подежурьте снаружи кабинета.
Разблокировал дверь и кивнул Соне:
— Пойдешь со мной?
Она помотала головой и выпустила мою руку. Ну и отлично, ей на сегодня достаточно стресса. Да и у нас с наследником все пройдет быстрее и спокойнее без павлиньих боев.
Все уже было давно готово, ждали только его возвращения.
Владу предлагался простой выбор.
Или мы сейчас вызываем свидетелей, распечатываем материалы по его махинациям с заводом, с госзаказами, с откатами, с фальшивыми лекарствами, заводим дело по каждому случаю — и отправляем дорогого сына шить рукавички. У меня достаточно ресурсов, чтобы вкатить ему по полной
Или.
Он собирает вещички и отправляется в острог добровольно.
В Сибирь.
Волонтером.
Там есть, чем заняться — тушить пожары, отстраивать сгоревшие деревни, высаживать новые леса. Я связался с толковым народом, занятие ему найдут.
Бездельничать не получится, ходить по бабам негде, бухать нечего, бежать некуда.
Выдержит год — уберу обвинения.
Два — аннулирую «волчий билет», с которым его на должность выше курьера ни в Москве, ни в Питере никуда не возьмут.
Три — по возвращении обсудим, как я могу ему помочь начать свое дело.
Пусть у своего одноклассника Макса поучится, парень одними мозгами сумел подняться.
Разумеется, Влад сначала не поверил. Но дружелюбные улыбки охранников, встретивших его у дверей, и вид собравшихся за стеклянными стенами переговорки его сообщниц убедили мальчика, что время шуток и доброго папы кончилось.
Потом он немного поорал и поистерил, позвал маму. Но мама дырявила шпильками асфальт под окнами и ничем, кроме моральной поддержки, помочь не могла.
Попытался поторговаться — а если месяц? А три? А полгода? А не в Сибирь, а в Подмосковье? Еще в Африку можно!
Рассказал ему, что в Африке он, вероятно, сдохнет в первую же неделю со своей безалаберностью, а сын у меня пока один, хотелось бы сохранить.
Пока.
На «пока» он сдался и согласился под конвоем заехать домой за вещами и отправиться с первой же оказией.
Пожалуй, это будет последний шанс как-то выправить ошибки воспитания и характера. Если честный труд и помощь людям в спартанских условиях ему не помогут — ничего не поможет.
Когда его вывели, я отполз на диван и впервые захотел нажраться посреди рабочего дня.
Но у Сони, которая тихонечко просочилась в кабинет, отдав секретарше распоряжение не беспокоить нас как минимум час, были свои методы вернуть меня к жизни.
Не успел восхититься властным ноткам, прорезавшимся у нее в голосе, как она заперла дверь, подошла ко мне и совершенно бесстыдно положила ладошку мне на пах. Оттуда толкнулось горячим пульсом, отзываясь на прикосновения.
Сцапал ее за бедра, закатал юбку повыше, довольно заурчал, увидев на ней выбранные мной чулки. А вот трусики — лишнее, хоть и хорошо смотрятся, но не сейчас. Сейчас я хочу усадить Соню сверху и погрузиться в тесную горячую глубину.
Ощутить, как разжимается стиснувшая сердце костлявая рука.
Как смывается напряжение всего от пары движений бедрами.
Если задрать блузку, спустить кружево бюстгальтера и сжать зубами маленький розовый сосок, то станет еще лучше.
Хорошо станет, сладко, спокойно, мягко…
Ненадолго — потому что как только в голове перестает вертеться зациклившаяся пластинка вины и долга, страсть налетает лавиной, закручивает нас, прижимает друг к другу.
Задыхаясь от желания, притискиваю Соню к себе, заставляю ее раскачать тягучий гипнотический ритм, которым она окутывает меня, заставляю ее вскрикнуть от острого удовольствия, когда развожу ее бедра шире и добираюсь пальцами до пульсирующего клитора. Смотрю в ее ореховые глаза до упора, до тех пор, пока они не заволакиваются дымкой наслаждения и только в этот момент позволяю себе расслабиться окончательно, отпуская вместе с оргазмом на свободу и самого себя.
Соня обнимает меня за шею, шепчет свое вечное «спасибо», хочет встать, но я медлю, не отпускаю. Шепчу ей в ответ:
— Ты внутри такая шелковая, медовая, я не могу тебя покинуть… Побудь еще со мной.
И слышу то, что накрывает почище любого оргазма, любого наркотика и любого удовольствия в мире.
— Я люблю тебя… — сообщает мне моя женщина. Наконец-то осознанно и твердо.
Вот теперь все становится совсем хорошо.
Дома у Юла мне уютнее, чем было где-либо в моей жизни.
Где-то там, на периферии разума маячит моя будущая наследная квартира, но ее образ с каждым днем все бледнее. Что там может быть лучше?
Забраться с чаем и яблоком в кресло с ногами и целый день читать? Я могу это делать в любое время — хоть в гостиной у камина, хоть в мастерской у Юла, хоть в любой из гостевых комнат, и никто меня не потревожит, если я того пожелаю. Только я не желаю.
