Лебедянь середины прошлого века – с ее огромными конскими ярмарками, трактирами, барышниками, князьями, приживалами, маркерами – навсегда осталась в памяти благодаря тургеневскому очерку. Город образца начала века нынешнего[5] запечатлен в замятинском «Уездном». Первая повесть молодого инженера-кораблестроителя сделала его знаменитым в интеллигентных кругах России.
А было так: возвращался Замятин из отеческого лебедянского дома в «бесцветный, ежедневный Петербург». Проснулся на полустанке: в окно глянуло лицо станционного жандарма: «низко нахлобученный лоб, медвежьи глазки, страшные челюсти». Прочитал название станции: Барыбино. Так, в короткий миг озарения (столь хорошо известный писателям), и имя героя «Уездного» родилось – Анфим Барыба, и вся повесть.
В Лебедяни знатоки городской истории обязательно покажут приезжим места, описанные в «Уездном»: и Стрелецкий пруд, где Барыба за бабами подглядывал («а после – хоть и спать не ложись, такие полезут жаркие сны, такой хоровод заведут, что…»), и место, на котором кожевенный завод стоял, коим руководила купеческая вдова Чеботариха.
Эта купчиха едва не поссорила двух русских классиков. Замятин взял да из своего родного города перенес Чеботариху в повесть, не переменив ни внешность ее, ни фамилию. Внешность, если помните, не самую симпатичную.
«Чеботариха на линейке своей расползется, как тесто, и, губы поджавши, скажет:
– Никак ни можно, батюшка, бизпридстанно биение сердца».
Оказалось: та самая Чеботариха, без изменений «вставленная в книжку», – ни больше ни меньше как родная тетя… Пришвина. С сетований Михаила Михайловича на то, что Замятин его род оскорбил, и началось знакомство двух литераторов.
Сегодняшняя Лебедянь напоминает о Булгакове и Замятине не только мемориальными досками. Люди и вещи порой словно просятся в булгаковский ли, замятинский ли роман.
Иду по центру города. Величественный собор прошловековой постройки, торговые ряды. Все – как в сотне других патриархальных малых российских городов. Вдруг за углом – неоновые всполохи ресторана. За пластмассовым столиком, под зонтиком, прямо на улице, по-парижски, сидит детина в спортивном костюме. Пьет пиво. На столе лежит радиотелефон. Хозяин с тоской смотрит на него. Телефон не звонит.
Неподалеку – одна из немногих в центре города многоэтажек. На крыше кто-то вывел аршинными буквами: МЫ. Что значит «мы»? Почему – «мы»? Имеет ли отношение к замятинскому роману?
Крашенный в желтое кинотеатр с высокой трубой. Афиши извещают, что идут фильмы «Созерцание страсти» и «Грязные танцульки». Скоро – лента «Секс по телефону».
А вот и дом Булгакова. Сегодня здесь, как и при Михаиле Афанасьевиче, плотно закрыты внутренние ставни. Что там, в комнатах, не разглядишь. У калитки стоит «Волга». Двое, мужчина и женщина, оба крепко сбитые, нахмуренные, вытаскивают из багажника и деловито вносят во двор мешок сахара.
Местные власти хотели устроить здесь дом творчества для молодых писателей. Чтобы давал Литфонд одному из «подающих надежды» сюда на месяц путевку на полный пансион: только твори. Место-то какое! Не говоря уж о живописной Лебедяни – сам дом вдохновлять будет!
Остановка оказалась за «малым» – деньгами. Дом-то надо у хозяев откупить, обставить. За пансион для молодого литератора тоже кто-то должен деньги выкладывать.
Руководитель городского отдела культуры Алексей Колыхалов несколько раз ездил с этой идеей в Москву, в Литфонд. И всякий раз: «Ах, какая прекрасная идея! Мы проработаем. Наверно, решим положительно. Приезжайте через пару месяцев». Ехал через пару месяцев в столицу Колыхалов – снова повторялось то же самое… Потом, через секретаршу – передали отказ. (Чем не сюжет из Булгакова? Интересно, были у той секретарши глаза скошены от постоянного вранья?)
А вот дом Замятина городские власти откупили. Была идея: организовать в нем дом-музей. В городе сохранилось много вещей, принадлежавших семье Евгения Ивановича: и готовальня инженера Замятина, и часы его, и письма, и пианино.
Разве не заслужил музея Евгений Иванович – вечно гонимый всеми властями, не признанный толком (в отличие от канонизированного массовым сознанием своего лебедянского соседа) до сих пор! Как большевика его арестовывало и ссылало царское правительство, повесть «На куличках» изъяли и уничтожили: англичане были дико обижены на «Островитян», «Мы», первенец «тамиздата», опубликованы за границей в 1925 году, а у нас в 1988-м. Изгнание, смерть в нищете… И даже посмертной славы не последовало. (В поезде, идущем в Лебедянь, сказал попутчице-липчанке, мол, еду на родину вашего великого земляка, Замятина. Она переспросила: «Это кого же, члена политбюро?»)
А ведь любой абзац Замятина перечитай – удовольствие. Перепиши его от руки – наслаждение. «Ледокол – такая же специфически русская вещь, как и самовар… Россия движется вперед странным, трудным путем, не похожим на движение других стран, ее путь – неровный, судорожный, она взбирается вверх – и сейчас же проваливается вниз, кругом стоит грохот и треск, она движется, разрушая».
