Мы познакомились. Аллен пояснил, что Питер простыл, чувствует себя неважно, но это не мешает ему заняться сегодня стиркой. Обычно стиральные машины в таких домах находятся в подвальном помещении. Вот Питер и закашлялся, поднимаясь по лестнице пешком.
Да, забыл сказать, что лифта в доме не было.
Питер извинился, пояснив, что пришел за стиральным порошком и уже время возвращаться назад.
Так в семейных трусах из квартиры и вышел.
Мы, почти сразу, вслед за ним. Гинзберг поймал за углом такси, сообщил, что едет в Мидтаун и готов нас подбросить. С одной стороны, обо всем уже переговорено, с другой – мой английский словарный запас себя исчерпал.
С третьей, в Мидтауне нам делать было нечего.
Мы крепко обнялись. Посмотрели друг на друга с искренней симпатией, как достойные представители двух великих литератур.
Больше я никогда не видел ни Гинзберга, ни Орловского.
В некрологе в газете «Нью-Йорк Таймс» от 1 июня 2010 года было приведено начало первого в жизни стихотворения Орловского:
…
Правописание автора, как видите, хромает. Или это игра, что так до конца и непонятно. Даже в некрологе говорится о том, что написанное frist в названии надо читать, как f rst. Я перевел почти дословно:
«В этом парне нет ничего английского – чистый американец», – как-то сказал об Орловском американский же поэт, скучноватый и уверенный в себе Уильям Карлос Уильямс (William Carlos Williams).
Я нашел, откуда этот стих Орловского:
Название сборника обещает немало.
Хотя, читал первые строки, и неожиданно вспомнил:
Они писали, естественно, по-разному, но об одном и том же, эти шестидесятники.
И неважно, что в окончании «Первого стихотворения» эпатажная строка, одна из многих такого рода:
Первая важней:
Нервы, что ли, обожжены?
Скорее всего, там, в той жизни, они уже давно встретились.
В который раз.
