Вот одна большая идет зима,а за ней другая, не лучше той.И хозяин льна, господин зернаговорит про тяжелые временапрямо-таки с хозяйственной прямотой.Говорит, что и всходы за рядом рядна удачу выросли, вкривь и вкось,словно сонный сеятель наугадтам зерно разбрасывал, как пришлось.Этот мир, дичающий на глазах,берегли наша кротость и наша злость.На домашних взвешивали весах,что осталось и что нам не удалось.Берегли как одежду на каждый день,как одно обещание на устах.Потому всегда уходили в тень.Нелегко нас в темных искать местах.Мы природный слухМы одно из двухна краю пустом(объясню потом)Мы подземный пластМы болотный газМы древесный угольНе трогай нас<p>«Ту бумагу, что завелась на каждого…»</p>Ту бумагу, что завелась на каждого,не прочесть ни издали, ни вблизи —чересчур несет от листа бумажного,как от тех, кто все извалял в грязи.Мы бывали в тысячах – вышли сотнямиодиночных призванных голосов,чтобы стать охотничьими угодьямидля бескрайних свор беспородных псов.Погляди на сход чепухи и грязи —не мечталось так никакому штази.И ему еще не видать концов.Сколько темных видели превращенийодного в другое. И что теперь?Те всегда могли проходить сквозь щели,а теперь мы им сами открыли дверь.<p>«Вот и опять над кремлевской стеной…»</p>Вот и опять над кремлевской стенойночь ожидает сигнала.И обращается свет солянойв тусклую желть Арсенала.Время со мной говорит в мегафон.Носится говор кромешныйи, опускаясь, как черный грифон,низко парит над Манежной.<p>«Фотоснимки, сложенные в стопки…»</p>Фотоснимки, сложенные в стопки,память с именами на слуху.Не пригодный даже для растопкиопыт, превратившийся в труху.Комментарий, мелкие курсивы.Матрицы некрепкие клешни.И души медлительные силы —
