Я с трудом поднимаю свои вещи. Мне бы их выбросить -- все равно ведь не понадобятся, но я толком не пришел в себя, ясно лишь одно: ме-ня нагло обманули и отца я сегодня не увижу. Я еще не знаю, что пред-принять, и волоку узел к поезду.
-- Какой режим? -- спрашивает охранник у входа в вагон.
-- Все строгие, кроме первого, -- отвечает кто-то из конвоиров. Меня подталкивают сзади: быстрее, мол, поднимайся.
-- Ишь, прибарахлился! -- говорят за моей спиной. -- Пора раскула-чить!
Меня буквально вминают в клетку, до отказа забитую людьми. Они возмущенно кричат конвою:
-- Куда же еще?!
Солдаты с трудом впихивают меня внутрь, но для вещей уже нет ме-ста.
-- Что еще за купец нашелся! -- орут зеки, теперь уже на меня.
У каждого из них -- лишь небольшая сумка, и мне страшно неловко. Решетка сзади захлопывается, я притиснут к ней обозленными людьми. Ситуация не из приятных, и я говорю:
-- Извините, ребята, так много места занимаю...
-- Кто такой? Статья? -- раздается чей-то требовательный голос. Я понимаю: в их обществе мне теперь жить много лет. Надо предста-виться.
-- Щаранский. Шестьдесят четвертая.
-- Ну-у?! Так это о тебе все дни по радио говорят?
-- Наверно.
-- Политик! Шпион! -- в этих возгласах -- смесь удивления и восхи-щения.
-- Да я всю жизнь мечтал с таким потолковать! -- кричит кто-то с
верхней полки -- видать, пахан. -- А ну, дайте политику поудобней ус-троиться! Тебя как звать? Жрать хочешь?
-- Толя, -- отвечаю я. -- Только я не шпион. Я... Но объяснить ничего не успеваю. Гремит замок, решетка открывает-ся, и какой-то мент, матерясь, вытаскивает меня из клетки:
Что ж не сказал, что политик?
Мента обрывает стоящий рядом офицер:
-- А вы куда смотрели?!
Зеки, еще недавно возмущавшиеся моим вторжением, разочарованы столь быстрой разлукой, и под их крики меня проводят в самый конец вагона, в так называемый "тройник": это узкая клетка-купе с тремя полками, расположенными одна над другой. Особо опасных государст-венных преступников -- по-зековски, политиков, -- запрещено держать вместе с остальными заключенными-бытовиками. Что ж, теперь и мне по чину положен особый "распределитель"!
Я бросаю узел на пол и сажусь на нижнюю полку, вытянув ноги. В этот момент кто-то из коридора обращается ко мне. Поворачиваю голо-ву и вижу молодого лейтенанта.
-- Что? -- спрашиваю его, но то ли в поезде слишком шумно, то ли он не хочет говорить громко, то ли я попросту ничего не соображаю -- слова офицера до меня не доходят.
Я подхожу вплотную к решетке, и он шепчет мне прямо в ухо:
-- Это о тебе сейчас на Западе такой шум? Я не сразу нахожусь, что ответить.
-- Наверное... Не знаю... Может быть...
В это время в дальнем конце коридора хлопает дверь, и лейтенант быстро говорит:
-- Ну, счастливо тебе отмотать, парень! Держись.
Он отходит от моей клетки и идет по коридору, зычно командуя:
-- Не курить! Громко не разговаривать!
Его добрые слова трогают меня. Я еще не представляю себе, насколько редко случается такое в ГУЛАГе, еще не знаю, что за все последующие годы ни разу не услышу от офицера МВД ничего подобного. Я засыпаю.
Открываю глаза -- поезд стоит. Снова гремит решетка -- на выход. Неужели опять тащить этот проклятый узел? Оставляю в клетке паль-то, пиджак, еще какое-то барахло -- и выхожу на платформу. Снова ав-томатчики, собаки, "стакан" в воронке -- и тюрьма. Знаменитая Влади-мирка.
Меня вводят в транзитную камеру. Голые нары. В углу вместо пара-ши -дыра в цементном полу. Я подхожу к ней -- и от неожиданности отпрыгиваю: оттуда раздаются человеческие голоса. Скоро я узнаю, что это тюремный "телефон", и если бы гениальный патент его использова-ния был мне известен в первый день, я мог бы поговорить с кем-нибудь, например, с Иосифом Менделевичем, камера которого располагалась двумя этажами выше...
Наутро меня вызвали заполнять различные тюремные анкеты. Чи-новник в погонах отпустил надзирателя, плотно прикрыл за ним дверь и .тихо, по-заговорщицки, сказал мне:
-- Вот тут мы вчера спорили с приятелем. В газетах не пишут, на ка-кую именно разведку вы работали. Ходят слухи, что на японскую. Это правда?
Я расхохотался.
-- Да сам точно не знаю! Но среди тридцати семи корреспондентов, проходивших по моему делу как сообщники, был, помнится, один япо-нец. Так что, должно быть, и на японскую тоже.
С момента прибытия во Владимирку я находился в какой-то апатии: сказалась накопившаяся усталость, мне просто необходимо было отдох-нуть. Но услышав этот вопросец, я сразу же пришел в себя. Фарс про-должался. Короткий антракт кончился, занавес снова взлетел под пото-лок, и передо мной опять предстал мир зла во всей своей абсурдности. Победные трубы, заглушенные было лаем собак и матом конвоиров, вновь зазвучали в моей душе.
"Меня обманули -- не дали свидания, -- думал я. -- Но стоит ли сер-диться на плюнувшего в тебя верблюда? Они проиграли, они в ярости и мстят мне и моим близким -- это естественно".
Лишь сбывшееся вскоре предчуствие, что я больше никогда не увижу отца, отдавалось болью в сердце, и шрам, оставшийся на нем, болит и по сей день.
2. ВЛАДИМИРКА
