-- По показаниям, которые я выслушал, этого не скажешь, -- за-метил я. -- Все тот же тандем: Липавский да Цыпин. Слабовато у вас со свидетелями обвинения, что бы вы там ни утверждали.
Этим я постоянно "подкалывал" его, пытаясь заставить открыться, назвать еще какие-то фамилии, прочесть еще чьи-то показания.
-- Ничего, скоро вы убедитесь в обратном, -- сказал следователь. К самому концу допроса он припас для меня маленький сюрприз:
-- В следующий раз поговорим с вами о гостинице "Россия". Рас-скажете, как вы там с сенаторами встречались.
-- Ну, я, как всегда, предпочту послушать. Интересно, что сочи-нили ваши осведомители о встрече, на которой они не присутствовали.
-- И послушаете, и расскажете, Анатолий Борисович. А главное -думайте, думайте, как выбраться вам из положения, в котором оказа-лись.
Этим "думайте, думайте" завершались все наши последние беседы. Сюрпризом здесь было то, что Солонченко заранее предупредил меня о теме следующего допроса. Сделал он это в первый и последний раз. Во всех остальных случаях он начинал стандартной фразой:
-- Следствие располагает данными о... -- делал долгую паузу, за-гадочно глядя на меня, и лишь после этого переходил к вопросу, ко-торый всегда был неожиданным, ибо ни логической, ни хронологиче-ской последовательности в тематике бесед никогда не наблюдалось. Чем была вызвана в тот раз смена тактики -- не знаю. Должно быть, фортуне очень хотелось создать мне подходящие условия для начала игры. Если так, то ей это удалось.
Вновь оказавшись в камере, я стал размышлять: если это и впрямь был Левич, то о чем его могли допрашивать? Ведь Вениамин Григорь-евич отличался от остальных отказников не только широкой извест-ностью в научных кругах, но и крайним индивидуализмом. Он очень редко подписывал коллективные письма, предпочитая бороться само-стоятельно. Так что под подавляющим большинством документов, ко-торые я передавал корреспондентам или пересылал на Запад, подписи Левича не было. Он не участвовал в наших демонстрациях, хождени-ях по приемным; не пересекался я с ним и на встречах с иностранца-ми, за исключением одной-единственной: с теми самыми американ-скими сенаторами в июле семьдесят пятого года. Можно было предпо-ложить, что именно по этому поводу его и допрашивают.
В следующий раз я был вызван к следователю двадцать пятого июля.
-- Ну, с какого номера тандема начнем? -- спросил Солонченко, охотно перенимавший в наших беседах мою терминологию.
-- С первого, естественно.
-- С первого так с первого. Я ведь всегда иду вам навстречу, -- и он стал читать показания Липавского о том, как тот возил меня на телефонные переговоры за несколько часов до встречи с сенаторами в гостинице "Россия". Рассказ свидетеля о поездке изобиловал неточно-стями и домыслами, явно продиктованными ему КГБ, а сведения о са-мой встрече с американцами были скудными и приблизительными, что и немудрено: ведь Липавский, как и Цыпин, чьи показания тоже были мне зачитаны, знал о ней лишь с чужих слов.
Я вел себя как обычно: признал, что участвовал в этой встрече, отказался комментировать услышанное и аккуратно конспектировал все, не забывая отметить даты допроса свидетелей.
Солонченко записал мой ответ в протокол, встал, прошелся по ка-бинету и, вернувшись к своему столу, сказал:
-- Вы все жаловались, что вам скучно слушать показания одних и тех же свидетелей. Что ж, мы учли ваши пожелания. Послушаем те-перь, что рассказывает другой человек, не из этого тандема, к тому же -- участник той встречи.
Он медленно протянул руку к каким-то бумагам, лежавшим перед ним, выжидающе глядя на меня и самодовольно улыбаясь. Вот он, мой шанс! Опустив глаза к своим записям и стараясь говорить как можно более равнодушно, я произнес:
-- Левич Вениамин Григорьевич. От какого числа, говорите, до-прос?
Сказал -- и испугался: естественно ли получилось? Не поймет ли следователь, что я блефую? Но, подняв глаза, сразу же увидел: удар достиг цели. Солонченко все так же пристально смотрел на меня, но уже без улыбки, вопросительно и зло, и был похож на человека, не-ожиданно лишенного заслуженной награды. Он, не глядя, положил протокол допроса Левича на стол и сказал:
-- Минуточку, минуточку! Вот вы, кажется, и проговорились, Ана-толий Борисович. Откуда вы знаете, что речь идет о Левиче?
Это были, наверное, самые приятные слова, услышанные мной от кагебешника с момента ареста. Клюнули! И не просто клюнули, раз сказали: "Вот вы, кажется, и проговорились", -- значит, подозревали. А если подозревали, что я как-то связан с волей, то никаких фундаментальных расхождений между моей позицией и позицией моих дру-зей, скорее всего, нет!
Радуясь легкой победе и одновременно боясь поверить в нее, я ос-мелел и произнес с наигранным раздражением:
-- Вы сами мне сказали сейчас, что будете читать показания Ле-вича. Я и спрашиваю: от какого числа? Имею я право это знать или нет?
Солонченко сел и стал медленно раскачиваться на задних ножках стула, постукивая при этом пальцами по столу, -- это была одна из его любимых поз во время наших бесед.
