* * * Смешной, но приятный для меня эпизод произошел, когда «Динамо» играло с «Аустрией» в 1969 году. Я до этого восстанавливался на море после операции на колене, где нужно было использовать время для скорейшей подготовки к оставшимся матчам чемпионата. А главное - вернуться в сборную перед мировым первенством 1970 года. В Мисхоре утро начиналось с бега под гору и по лестницам, а заканчивался день лечением и плаванием. Вернулся в команду, сразу приступил к тренировкам и не испытывал ни малейших проблем с физическим состоянием! Поехали в Австрию, и остро встал вопрос с центрфорвардом. Маслов волновался, что у меня не было игровой практики, но в итоге решился. Я вышел, получилось удачно, мы победили. То же самое повторилось и в Киеве, причем получилось, что мы очень хорошо сыграли с Женей Рудаковым. Пикантность же заключалась в том, что я тогда на матчи ездил не в автобусе, а сам, на автомобиле следом за ним. Мне разрешали, поскольку я часто ездил сразу после игр к маме, которая жила не в центре, а в спальном районе. И австрийцы, которые подъезжали в то же время к стадиону, что и мы, видели, как я приехал вместе с Рудаковым, который попросил меня взять его с собой. После игры на пресс-конференции главный тренер «Аустрии» сказал следующее: «Знаете, что с нами случилось? "Динамо" ехало на игру, вся команда была в автобусе, а Бышовец и Рудаков прибыли отдельно. По дороге автобус попал в аварию, в итоге на поле вышли только Бышовец и Рудаков. Потому мы и проиграли…»
* * * Монетка в Неаполе стала одним из главных игровых разочарований. Так получается, что эффектное запоминается, а эффективное - не всегда. Перед Евро-2008 в телеинтервью Дино Дзоффа спросили о том полуфинальном матче Кубка Европы 1968 года - помнит ли игру, команду? Тот ответил: «Матч не помню, а Бышовца помню».
Михаил Иосифович Якушин придерживался противоположного мнения, и то, что восхитило Дзоффа, не воодушевило его. На взгляд тренера, я злоупотреблял индивидуальной игрой. В игре ценится не насколько красиво, а насколько правильно и надежно. Теперь я признаю, что он прав, но существовали и объективные факторы, которые мешали играть. Во-первых, мы играли на выезде. Во-вторых, тогда еще не ввели желтые карточки, и защитники вообще не страшились наказаний. А еще за 5 дней до этого мы из-за того, что руководители футбола не добились переноса, провели отборочный матч Олимпиады с Чехословакией. Это к вопросу о создании условий подготовки национальной сборной тогда и в нынешние времена…
Изнурительный матч в жару и с дополнительным временем завершился со счетом 0: 0, и я никогда не забуду ту гробовую тишину, что повисла в раздевалке с того момента, как капитан Шестернев и Якушин пошли в судейскую решать нашу судьбу с помощью жребия. Только потом мы узнали, что тренер настойчиво подсказывал Алику выбирать «фигуру». Шестернев, вообще человек несколько флегматичный, замешкался, и все закончилось. Мы сразу все поняли, когда над нашей головой в раздевалке заходил ходуном потолок. Стадион впал в счастливую истерику, когда об удаче Италии объявили по стадиону. Только что была тишина, и вдруг - резкий контраст, отчаяние, воистину трагическая ситуация. На Якушина было жалко смотреть, он не уставал повторять Шестерневу: «Ну как же так! Я же тебе говорил!» Остальные молчали. Больше всего на свете я не хотел оказаться на месте Шестернева. Он был очень порядочным человеком. Мы дружили, и меня подкупали его принципиальность, порядочность. Он не был лидером в быту, но уважением пользовался огромным.
Алик - один из немногих джентльменов и в жизни, и на поле, всегда спокойный, даже в пылу стрессов. В 1966 году ЦСКА преследовал нас, но, проиграв в Киеве 0: 4, отстал, а я тогда забил два мяча, в том числе заставив ошибиться и Алика. Обычно защитников такие вещи приводили в ярость, но Шестернев никогда не опускался до грязной игры. Мы дружили семьями, и я называл его Альбертози, по созвучию, а Логофета - Кукарони. В честь защитника, нанесшего травму Дубинскому, поскольку Гена был очень жестким защитником. «Роднило» нас с Шестерневым и то, что были противоречия… в произношении наших фамилий! Его называли и Шестернев, и Шестернев, а меня Бышовец, и Бышевец. На что как-то знаменитый Леонид Утесов подумал, нахмурился и сказал: «Мне бы вот было обидно, если бы меня называли с ударением на первый слог - У тесовым».
