Не упусти полностью

И пока вы не двигаетесь, представьте, что стоите на темной кухне, в микроволновке позади вас подгорает замороженный обед, а вы вдруг начинаете жалеть, что отложили кухонный нож. В конце концов, внезапно появляется желание позвонить Клэр, внезапно начинаешь желать кучу вещей, ни одна из которых, скорее всего, сейчас бы не помогла, потому что делать их надо было вместо того, чтобы вернуться в пустой дом на Пайн‐стрит и налить себе стакан водки с лимонадом.

Сороку медленно покидало чувство безопасности и уверенность в том, что это существо, это «оно» не может причинить ей вред, потому что явно пришло из Близкого, а Близкий придумала сама Сорока, создала ее собственным умом, из ее плоти и крови. Собственный разум может тебя ранить. Она это знала. А значит, могло и оно.

– Может, перестанешь меня так называть?

– А как мне тебя называть? – спросила Сорока, понимая, как странно стоять на собственной кухне и разговаривать с существом, которое, скорее всего, было ненастоящим, но казалось настолько настоящим, что делало менее реальным все остальное. Холодильник – смешная выдуманная вещь. Столешницы – как вообще можно считать их твердыми? Единственной настоящей вещью во всем мире была эта тень, стоявшая перед ней, и, возможно еще, сама Сорока (хотя это не точно).

– Придумай что-нибудь толковое, что-то достойное.

Тут имя с такой внезапной силой прыгнуло ей на язык, что чуть не сбило с ног. Существо засмеялось (потому что оно умеет читать ее мысли, помните? Потому что оно и было ее мыслями, если помните).

– Здешний. Мне нравится. Чувствуется направление.

– Ты можешь прекратить? Перестань отвечать мне, пока я ничего не сказала!

– Прости. Но ты сама меня таким сделала. Ты записала меня в свой блокнотик. Как там было? Ах, да… «И будет тот, кто знает меня так, как я себя, и кто желает мне только счастья, и кто никогда меня не предаст». В общем, друг на всю жизнь к твоим услугам.

– Но ты не… В смысле ты…

– Надо было описывать конкретного человека, раз это тебя так волнует. Но ты этого не сделала, и вот я здесь – ни то ни се. В общем, как ты меня и описала.

Как бы в подтверждение своих слов, оно лениво превратилось в нечто похожее на собаку, потом – во что-то вроде гиганта, а затем – в подобие волка.

– Так удобнее будет сожрать твоих врагов, моя дорогая.

– Что? Я не хочу, чтобы ты кого-нибудь сожрал!

– Фу, как скучно.

Оно снова превратилось в подобие человека. Но не в человека. Словно инопланетянину описали, как выглядит человек, и у того почти получилось его изобразить. Почти. Зубы слишком большие, глаза слишком близко поставлены, уши слишком острые, кожа слишком бледная.

– Ты из Близкого?

– Ну конечно. Это – самое прекрасное место в мире. Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты создала его таким законченным, пусть и не смогла сделать таким же меня.

– Но я пишу о Близком уже полгода. Почему мне потребовалось так много времени, чтобы ее найти?

Она ждала жертвоприношения. Ждала, пока ты будешь к этому готова.

– Жертвоприношения?

– Жертву, обещание, испытание, слезу.

– Слезу? Мою слезу?

Ночь, когда Энн-Мэри отвезли в больницу. Ночь, когда та чуть не допилась до смерти. Сорока плакала над блокнотом, и одна-единственная слеза размыла слово «МЕНЯ».

– Для грустной девушки ты не так часто плачешь. А жаль, правда. Мне понравилось, когда ты плакала. От тебя пахло дождем.

– Ты какое-то жуткое, ты это знаешь?

– Это потому что ты какая-то жуткая, Сорока. Ты это знала?

Она знала и впустила это слово к себе в сердце – жуткая. Открыла для него крошечную дверцу, чтобы оно вползло и растворилось в крови. Почувствовала, как слово качается в такт с сердечным ритмом, с ритмом тела.

– Близкий существует, – прошептала она.

– Конечно. Ты же там была.

– И я могу вернуться?

– Когда захочешь. Дверь всегда открыта для тебя.