–
Не то чтобы Сорока до сих пор ощущала эффект, нет: она ничего не создавала после, потому что ее испугали последствия. У нее словно что-то отняли, да, но дело было не только в этом. Она ощущала силу, с помощью которой могла и создавать, и брать все, что захочет. И желание делать это снова и снова, и снова… А еще страх, что если она поддастся этому желанию, то не сможет остановиться.
Но тогда какой смысл создавать мир, который будет исполнять любой ее каприз, и бояться этим воспользоваться?
Она вышла на задний двор и, прежде чем успела понять, что творит, распахнула дверь сарая, шагнула на яркий, залитый солнцем склон холма Близкого.
Когда Сорока попадала в этом городе, там всегда было солнечно и всегда около четырех часов дня. Конечно, она могла заставить время пойти быстрее или медленнее, это было просто. Сорока могла в мгновение ока устроить ночь, так же, как могла сделать шаг и пройти милю за раз.
Здешний зашел вместе с ней. Он возмущался, его почти человеческие руки скрестились на почти человеческой груди:
–
– Доказываю, что ты ошибаешься. Это мой мир, и я могу делать все, что захочу. Могу сделать столько денег, сколько надо.
–
– Но в реальном мире нужны деньги, – сказала Сорока. – Я могла бы купить себе дом, машину, целый город. Я бы купила Даль и сделала его таким же, как Близь. Я могла бы делать в нем делать все, что захочу.
Она подняла руку ладонью вверх, и на этот раз все произошло гораздо быстрее: порыв ветра, вспышка света, и в руке Сороки оказалась совершенно настоящая стодолларовая банкнота.
Не фальшивая купюра. Такая же реальная, как ручка в кармане, ручка, которую она всегда носила с собой, чтобы напоминать себе, что она сама написала свою судьбу, что все контролирует.
–
– Но ты всего лишь часть меня, – сказала Сорока. – Ты – это то, что создала я. Так что, если ты мне говоришь, что я не всесильна, это просто мое собственное подсознание сомневается в моих силах. И я никогда от этого не избавлюсь, если не попытаюсь.
–
– Я наврежу себе, если ничего
И вниз полетела еще одна купюра. И еще одна…
И еще…
Перед глазами Сороки было лишь оно: зеленая туча денег.
Она чувствовала свое торжество, силу, могущество и власть. А потом и вовсе перестала чувствовать.
И мир погрузился во тьму.
До сороки постепенно дошли две вещи: пение птицы издалека и головная боль, которая стучала в висках так, будто мозг стал слишком большим для черепа, который его окружал.
Она открыла глаза. Где бы она ни была, сейчас стоял день, и солнечный свет больше походил на нож, режущий глаза полосой раскаленного пламени. Она застонала и закрыла лицо рукой.
Она лежала на чем-то мягком. На траве в Близи? Что Сорока запомнила последним? Здешний читал ей какие-то нравоучения. Он говорил ей так не делать, но она все равно сделала по-своему, потому что это – ее мир, а какой смысл иметь собственный мир, если не можешь делать в нем то, что хочешь?
А дальше ничего. Маргарет ничего не помнила.
Она снова застонала и открыла глаза, прикрыв их ладонью.
Солнечный свет стал гораздо терпимее сквозь щелки между пальцами, но кожа от него все равно светилась красным, и было больно моргать. Не моргать тоже было больно. Было больно от всего.
Через пару секунд жалости к себе она убрала руку от глаз и попыталась привыкнуть к солнечному свету.
Сорока обнаружила, что находится у себя в спальне, хотя не могла сразу сказать, какая это спальня – в Близком или Далеком, потому что они были очень похожи.
