— Ясон! Ясон, быстро домой!
Услышав крик матери, семилетний Ясон с сожалением покинул компанию таких же, как и он, сорванцов, игравших в соседском саду, и подбежал к Мирьям, стоявшей в дверях их маленького домика, большую часть которого занимала мастерская отца, Йосэфа-плотника. Мать взъерошила и без того непослушные курчавые волосы мальчика и с улыбкой сказала:
— Марш домой, обед на столе.
— Ну маам.
— Не капризничай, пожалуйста!
Ясон вздохнул и отправился мыть руки. Мирьям в который раз с горечью отметила, что они говорят с сыном на разных языках в самом прямом смысле этого выражения: мать говорила дома на арамейском, а сынишка, все понимая, отвечал на греческом койне — ему было так легче, койне был для него родным языком. На нем говорили друзья на улице, и даже в хедере7 рабби Александр читал Тору по-гречески или на священном иврите, а арамейского он, похоже, не знал вовсе. Для Мирьям же арамейский оставался родным, домашним, хотя и греческий ей пришлось освоить, чтобы общаться с соседками в еврейском квартале, ходить на агору (так назывался местный рынок).
Она уже давно привыкла жить в Александрии, хотя многое до сих пор казалось чужим. Первые месяцы после прибытия в Малый порт Мирьям практически не выходила из гостевого дома при синагоге, где им отвели комнату. Она готовила еду на кухне, общей с соседями, тоже недавно приплывшими из-за моря, ухаживала за маленьким Еошуа, а все остальное, все контакты с внешним, пугающим миром, легли на Йосэфа. Потом они переехали сюда, в домик с мастерской, Йосэф стал получать заказы в порту, а Мирьям постепенно знакомилась с семьями, жившими по соседству, ходила на агору и поутру — в порт, за первой рыбой. На рынке продавалось много незнакомых ей ранее предметов и продуктов, и даже имена соседей по улице порой были непривычные: одну семейную пару звали как положено: Ицхак и Рахель, а вот другую — Солон и Хлоя, хотя и они были евреи. Все это было так непохоже на ее родной Нацерет, где она выросла, а затем вышла замуж, ни на Кфар-Нахум, где они жили перед отъездом, ни даже на Ерушалаим, куда ее однажды брал с собой отец… Но главным впечатлением была, конечно, сама Александрия.
Великий Город раздавил Мирьям, отнял у нее речь и само дыхание, оставив только возможность удивляться. Больше всего ее поражали статуи, украшающие улицы и дворцы города: сделанные из бронзы и мрамора, изображающие мужчин и женщин, раскрашенные так искусно, что ни цветом одежд, ни выражением лиц и глаз они не отличались от живых людей, и Мирьям могла подолгу стоять у какой-либо из них, каждую минуту ожидая, что фигура вдруг задвигается и заговорит. Поначалу она не позволяла себе даже бросать взгляд на обнаженные скульптуры — невозможным казалось для замужней женщины разглядывать могучее естество Ираклиса или покатое лоно Афродиты. Но потом Мирьям заметила, что на Рахель и Хлою, которые часто,
особенно поначалу, составляли ей компанию в походах в город, обнаженные скульптуры никакого особенного впечатления не производят, а когда она, немного освоившись с языком, рассказала им про свои сомнения, новые подруги буквально подняли ее на смех и принялась рассказывать что-то вовсе невероятное: якобы их мужья со своими друзьями ходят на городской стадиум, где александрийские мужи, обладающие мощью и ловкостью тела необыкновенными, демонстрируют состязания в разных играх на силу или на скорость, и самое главное — делают они это совершенно без одежды, потому что это красиво и ничего постыдного тут нет. Правда, женщин на стадиум не пускают, но Рахель и Хлоя были бы не прочь — и подруги принялись весело хохотать, а Мирьям совсем смутилась. Потом Хлоя сказала, что есть другое развлечение, гораздо более интересное — театрон, туда пускают и женщин и там все одетые, но, правда, за вход нужно заплатить, и если Йосэф разрешит Мирьям и даст денег на