Рассказы и трогательные, и жуткие, странные, абсурдные – о том, как найти себя, любить, сражаться за родину и избавиться от тараканов. Вместе с читателем мы перепрыгнем через обрыв на гоночной машине, попробуем выжить на плоту с одним только роялем, узнаем, что за сияние мерцает на книжкой полке и ненадолго окунемся в упоительный, сладкий африканский сон. А главное, почему «не вилка»? Узнаем внутри!
«Я ведь хочу этого. Помни, что ты хочешь этого. Стремись! Ты ведь хочешь этого? Пробуй и добивайся» – твердил он себе. Его губы беззвучно выговаривали слова, пальцы, зажатые узкими перчатками, сжимали руль.
Педаль газа. Его ступня нежно, в то же время и нервно, постукивала по ней. Машина на секунду дергалась с места, двигатель взрывался жутким, диким ревом, но замолкал. Клубы пыли лились из-под колес. Толпа в напряжении.
Сотни камер, зрители, не помещаясь на трибунах, толпились у перил, забирались на деревья и ограждения.
«Ты сможешь» – сказала его мама. «Ты сможешь» – сказал его брат. «Мы верим» – сказали его друзья. Еще отец… Он наговорил странных вещей. «Подумай» – пронесся в голове его размеренный тихий голос.
– О чем подумать? – спросил он.
Отец молча поставил стакан воды на тумбу.
– О чем подумать, отец? – спросил он снова – О том, что ты мне предложил? Да это бред! Я не смогу! Это… Это не для меня, понимаешь? Это…
Отец не поднимал взгляда. Смотря куда-то вниз, он стоял и слушал. Вернее, слышал, но не слушал, будто пребывая в глубоких раздумьях. Его брови, с чуть проступившей сединой, нахмурились, а губы сжались.
– Ты же знаешь, я мечтал об этом с детства! Этот прыжок – все для меня.
Он взглянул на отца.
– Отец! – закричал он.
Толпа ликовала. Диктор, крича в микрофон, произносил его имя. «Первый гонщик в истории, решившийся на такой продолжительный прыжок! Это невероятно!». И крики. Толпа в восторге, стоит лишь сказать определенные слова с определенной интонацией – и чувство величия момента обеспечено.
«Ты хотел этого. Ты ведь еще хочешь? Конечно, ты хочешь!».
– Главное – желание! – сказали ему в страховой компании, хлопая по плечу и расплываясь в четкой, безукоризненной улыбке. Он пожал им руку, бросил ручку на стол и посмотрел на бумаги. «Главное– желание…».
Это ведь так просто… Зажми педаль, держи руль, смотри вперед и… молись. Надейся. Дальше все пойдет так, как пойдет. Дальше все будет, как…
Они с отцом не могли удержаться от смеха. Волны, мелкие, бьющиеся о борт их лодки, хлюпали, мялись. Они не могли остановиться. Смех лился из них, прямо из их животов.
Солнце все ниже опускалось к волнам, все ускоряя и ускоряя свое падение. Еще чуть-чуть, и раскалённый шар опустится в воду, которая, казалось, тут же вспенится, зашипит, и пар окутает небо.
Им все еще смешно. Их уносило все дальше и дальше от берега. Лодка качалась на волнах. Они лежали на дне, переводя дух, и смотрели на меняющее цвет небо.
Тогда он неверно привязал лодку. Узел разошелся, и пока они разгружали вещи, лодка отплыла от берега. Тогда отец сказал слова, смысл которых он до сих пор не понял…
Как это было? Кажется: «Неосознанные поступки могут увести тебя очень далеко от дома». Чтобы ни значили эти слова, они так и останутся словами из воспоминаний.
Кожаные перчатки скрипели от любого движения, куртка, брюки – все из несгораемого материала. Ремень застегнут, в шлеме по лицу стекает пот. Он видел, как танк проезжал по этому шлему, и тот остался цел. Но ему неспокойно. Смотря вперед, на прямую дорогу, трамплин, он представляет себе триумф, авации, восторг на лицах, но… во все это врывается нечто темное, и становится… страшно.
Врезав по рулю, переведя дух, растрясшись всем телом, он несколько раз стукнул по шлему, включил радио, и узкое пространство, захваченное металлическими решетками, заполнилось странными, полумелодичными грубыми звуками.
Музыка ненадолго отвлекла его от мыслей. На трибунах пестрели людские тела. Огромные белые кисти с поднятым вверх указательным пальцем, баннеры, на которых красным написано: «Вперед! К мечте», «Ты сможешь!»… На одном из них чье-то имя. Чье-то, но не его. Они смеются? Или просто ошиблись?
Солнце пробивается сквозь крышу. Сквозь засыпанное песком стекло. Жара. Машина нагрелась, и, пожалуй, на капоте легко можно пожарить яичницу. Он чувствует, что хочет есть. И что нога его подрагивает. Лежа на педали, как на спусковом крючке пистолета, приставленного к его виску.
– Ты уверен?
– Да! А почему нет? Здесь все дело в скорости…
– Нет. Не все. Угол тоже имеет значение.
– Думаешь, слишком мал?
– Естественно, он слишком мал! Ты не пролетишь и 20-и метров. Это… Безумие это!
– В этом и заключается рекорд, понимаешь? На большом трамплине смог бы любой.
– Ерунда! Не любой! Да ты послушай себя! Это же…
– Я не буду его увеличивать. Не. Буду. Ясно? Если я его увеличу…
– Ты…
– Если я увеличу – это будет не мой рекорд! Это будет даже не рекорд, ясно?
– Да послушай…!
– Нет! Ты говоришь одно и то же, а я отвечал тебе на это сотню раз. Если ты думаешь…
…Музыка уже не спасала, мысли лезли в голову и заглушали ее, а вместе с ней и рев мотора, шум толпы. Он смотрел сквозь стекло, сквозь солнечное утро на трамплин, который теперь оказался чертовски мал. Чертовски мал – и теперь он сам видит это.
«Все дело в скорости…» – подумал он. Может, все обойдется? Может, нужно было продумать все лучше?
