– Конечно, имени его и адреса я не знаю, у нас паспорта не принято спрашивать. Одет прилично, очки дымчатые, с круглыми стеклами.
– Близорукий то есть? – уточнила Сергеевна.
Милочка тонко улыбнулась:
– Так многие из приличных делают. Тушуются, видите ли. А зрение у него прекрасное. Все купюры тщательно разглядывал и даже одну вернул. Что он там разглядел – бог весть.
– И вы поменяли?
– Почему ж нет, если порядочный клиент просит.
– Вы приметили, что одет прилично. Часто ли к вам обращаются хорошо одетые клиенты?
– Нередко. Обстоятельства разные бывают, а сам он рассказывал, как водится, о трудной жизненной ситуации, жестокой судьбе. Классические разговоры, понимаете ли.
– Понимаю. А как давно он фотоаппарат принес? – спросила Сергеевна.
– В начале марта.
Иван Саныч крякнул, но ничего не сказал.
– Горячее время у любящих мужчин, – улыбнулась Катерина, покосившись на него.
– Да, он вроде бы так и сказал: маме подарок сделать.
– А вот насчет других вещиц…
– Было, приносил. Пишмашинку марки «Москва». Хорошую.
– Что, тоже маме на подарок не хватало? – не сдержавшись, ляпнул Саныч.
Милочка глянула с укоризной, не удостоила ответом.
– Может, еще что-то? Даты не припоминаете? Минутку, – Катерина достала блокнот, протянула перекупщице, – вот, в календарике отмечено. Его визиты не совпадали с этими числами?
Милочка влезла в недра своего туалета, достала собственный блокнот:
– Что у вас там? У меня двадцать первое и четвертое мая.
– У меня двадцатое и третье, – сообщила Катерина.
– Почти что в яблочко. В эти дни приходил и приносил.
– Не припомните, что именно?
– Глупо и думать, что не помню. Свои деньги трачу. Хотя после фотоаппарата и пишмашинки ничего особо ценного от него не было. Двадцать первого были сережки, серебро с каплей аметиста, потом колечко, золотое, но дутое.
– Стоило ли тратиться? – снова влез в разговор Остапчук.
– Из жалости, – призналась Милочка, – он мне сразу понравился, приличный, вежливый гражданин и в затруднении, стеснялся, чуть не плакал.
Саныч проворчал:
– Крокодильи слезы. Плакал, но в скупку вещи носил.
Но Людмила Антоновна почему-то горой встала за неведомого клиента:
– Да, носил! Вам, Иван Саныч, лишь по счастью неведомо, что бывают ситуации в жизни! Когда куска хлеба для матери нет, и не на такое пойдешь.
– Я понимаю, – утешила Сергеевна, – наверное, Иван Саныч имел в виду, что просто не война, работа всегда есть…
– А может, болящий? – прервала Людмила Антоновна.
– Он хромал? – быстро спросила Введенская.
– Нет, – подумав, ответила перекупка.
– Значит, здоровый, – отрезал Остапчук.
– Болезни и внутренние бывают, невидные, – не сдавалась Милочка.
– Точно ли по делу жалость? – уточнил Саныч.
– Ну знаешь!..
– По делу, по делу, – поспешно поддакнула Катерина, покосившись на черствого коллегу. – Людмила Антоновна, вы не видели его позднее, скажем, в районе десятого мая?
– Нет.
Катерина, о чем-то размышляя, поблагодарила и как бы в сторону посетовала:
– Жаль, на вещички взглянуть нельзя.
Милочка чуть кашлянула, подняла бровь. Саныч не без удовлетворения отметил: «Все-таки облажалась, кольщик-ударник. Сейчас будет обида». Катьке-то неведомо, что эта вот перекупщица – выпускница академии художеств. Своим талантом к рисованию она ужасно гордилась и была уверена, что все о них должны знать.
Остапчук как раз снисходительно рассуждал, что дуре бы этой, Сергеевне, попросить нарисовать. Однако Людмила Антоновна, то ли решив не обижаться, то ли уразумев, что в серьезном деле не место амбициям, вполне миролюбиво сообщила:
– А они и не проданы.
Катя чуть не подпрыгнула:
– Да что вы?!
– Я же вам сказала: бросовые вещицы, из жалости взяла.
– Покажете, если при себе?
– Ой, ну естественно.
Милочка выставила на прилавок свой легендарный «сейф» – чемоданчик со множеством «секретов» и перегородок. Остапчук не на шутку обиделся: за годы их знакомства перекупщица ни разу вот так, за здорово живешь, не светила своим сокровищем. А тут перед совершенно посторонней Катькой! Он мысленно пригрозил вероломной Милочке: «Попомнишь ты у меня!» – и с интересом продолжил наблюдать.
Выложила Милочка названные вещи: маленькие серебряные сережки, колечко – в самом деле, копеечное, девчоночье.
– Извините. – Катерина, смущаясь, достала лупу. Остапчук иронично задрал бровь, но ничего не сказал.
Введенская и без лупы, в силу осведомленности, видела куда больше, чем Остапчук и даже опытная Людмила Антоновна. А именно: сине-белые, с засохшей кровью порванные мочки маленьких ушей. Раздробленный палец – вялый, точно тряпичный, притом что остальные – сведенные судорогой, скрюченные, как птичьи когти.
Она очень внимательно осмотрела серьги, потом и кольцо.
Удача. Снова удача. На внутренней поверхности кольца выцарапаны, должно быть, острой иголкой две буквы: «М» и «И». Введенская спрятала лупу.
– Людмила Антоновна, вещицы придется изъять.
– Само собой, – усмехнулась перекупщица, – и как оформлять будете?
– Как-как, как всегда, – проворчал Иван Саныч. – «Выдала сознательная гражданка…»
– Мерси-с.
Упаковав вещи, Катерина, конфузясь, спросила:
– Сколько вы за них заплатили?
