Женщине, оказывается, так легко отвлечь от себя внимание, достаточно изменить привычный спокойный цвет помады на вызывающий, как все будут вспоминать лишь то, на чем задержался их взгляд. А если к тому же женщина незнакомая, то черты лица незнакомки могут вообще нивелироваться из-за одного яркого пятна вместо губ. «Надо взять на вооружение», — подумала Евгения, открывая дверь в свой кабинет.
Первым делом она позвонила домой, к телефону никто не подошел — уехали, потом на вахту:
— Матвей Иванович, в котором часу вы уходите домой?
— В восемь, Евгения Юрьевна.
Она посмотрела на часы — семь.
— У меня к вам будет огромная просьба.
— С превеликим удовольствием.
— Я постараюсь успеть до восьми, но если не успею…
— Я подожду, — охотно согласился георгиевский кавалер, даже не вникая в суть дела. Действительно кавалер! Какое старое и забытое слово! Сейчас так ни одного мужчину не назовешь — кавалеры выродились. Есть мужья, любовники, следователи, прокуроры, космонавты, а кавалеров нет. А жаль!
— Спасибо, Матвей Иванович.
Теперь — к делу. Видеокассета — вещь неудобная, и не только потому, что достаточно объемный предмет, а потому, что с нее никак не сделаешь качественный снимок. В принципе сделать можно: либо с экрана телевизора, либо с Магнитки запись перевести на оптическую пленку — и печатай фотографии. Но в том и другом случае — очень низкое качество. Евгения выбрала третий вариант — перевести на CD. Это тоже время, зато печать снимка на лазерном принтере — секундное дело.
И работа пошла. Неправда, что все женщины с техникой на «вы». Евгения общалась с ней свободно. Без пятнадцати восемь из принтера выскочил листок формата А4 с изображением превосходного качества, которого любителю не достигнуть, если только у него не «NICON»-aвтомат. А без десяти она сканировала могильный обелиск самому себе господина Соколова, увеличила изображение и распечатала.
На чистом конверте без обратного адреса, позаимствованном у секретарши, Евгения на принтере напечатала адрес Банка развития столицы, вложила в конверт два приготовленных листка и заклеила его. Ровно двадцать ноль-ноль.
Весь архив Мокрухтина Евгения сунула в целлофановый пакет и обмотала его скотчем. Закрыла свой кабинет, закрыла офис и с очаровательной улыбкой на губах появилась перед георгиевским кавалером.
— А где смена?
— Переодевается.
Матвей Иванович тоже переоделся, в сером костюме и без орденов, с белой окладистой бородой, он был похож на швейцара дорогого отеля.
— Мне не к кому больше обратиться, — сказала Евгения, глядя прямо в глаза старика. — Этот пакет я не могу оставить в офисе и не могу его взять домой. Но завтра он мне понадобится.
Старик открыл портфель, в котором стоял термос и лежали газеты:
— Кладите. Завтра принесу.
— Спасибо. И еще: опустите, пожалуйста, конверт в почтовый ящик где-нибудь около вашего дома.
— Рад служить. — Кавалер склонил седую голову в почтении.
Евгения возвращалась домой пешком, а за ней по пятам следовал Герман, фиксируя все отклонения от маршрута: мороженое, булочная, молочный магазин, парфюмерия…
За машинами «скорой помощи», в которых везли Завадского и Ивана, ехал синий «Форд-скорпио».
Пока Ивана оперировали, двое из «Форда» бродили в сквере за оградой Склифосовского, ожидая результат. Иван умер.
Сторожем в морге института Склифосовского служил узбек, точнее, каракалпак по имени Джерабай. Название всем известной травы «зверобой» произошло именно от искаженного «джерабай», что значит по-тюркски — «целитель ран». После завоевания Сибири Ермаком зверобой собирали, сушили, терли в муку и присылали в Москву «по пуду на всякий год». Здесь считали его травой от девяноста девяти болезней. Вот кто таков был Джерабай, который приехал в Москву двадцать лет назад.
Когда двое из «Форда» позвонили ему в дверь, было уже темно.
Из морга раздался певучий голос кочевника:
— И кто там?
Один юркнул в сторону, лицо второго округлилось, сплющилось и заблестело, как у Джерабая, глаза превратились в щелочки, и он ответил так же певуче:
— И твой брат.
Братьев у Джерабая было много — половина Каракалпакии, вторая половина — сестры, и, приезжая Москву, все они коротали ночи в морге НИИ Скорой помощи. Поэтому маленькое окошечко в двери тут же открылось. Древняя Русь и Великая степь смотрели друг на друга сквозь мглу веков.
— И не узнаешь? Я от Батыя.
— От какого Батыя? Из Тактакупыр?
Сложная задача встала перед новоявленным братом — повторить Тактакупыр он бы не смог, поэтому только кивнул. Но и этого было достаточно, чтобы двери морга гостеприимно распахнулись. «Степное уложение» Чингисхана сработало и здесь.
— И это кто? — спросил, слегка опешив, Джерабай, отступая и указывая на второго.
Второй поднял баллончик и прыснул «целителю ран» прямо в лицо. Джерабай повалился как куль.
— Готов!
