– Ты, Володя, с ума сошел, при чем тут зависть, – испуганно бормотала Лариса. Хотя зависть-то была при чем. Полгода назад сама Лариса была влюблена в Кулешова, он тогда пел весь вечер новые свои песни, и все кругом с ума сошли и визжали от восторга, а он – Сашка – улыбался только и благосклонно принимал комплименты, не особенно всерьез, белый от напряягения, с каплями пота на лбу и в вымокшей рубахе. Послушает и новую песню споет, еще похлеще предыдущей, выкрикнет, как в последний раз. Даже слова иногда не слушала Лариса, а только голос, от которого мурашки по коже и хорошо становилось на душе, хотя надрыв и отчаяние были в песнях, и слова грубые и корявые,
Лариса и так и этак обращала на себя его внимание, извертелась вся, и пригласила домой. Но он не пошел. В другой раз, сказал, но другого раза не будет ведь для Ларисы. И не было. Видела она его еще несколько раз с Тамарой, красивой высокой девушкой, которая не то училась в театральном, не то кончила уже. Она и подружилась с Тамарой, чтобы его видеть и, чем черт не шутит, может быть, когда-нибудь и заполучить. Надоест же ему эта, в конце концов. Он на одной долго не задерживается, да и не учится она, кстати, в театральном, вышибли ее оттуда, даже, говорят, за аморалку.
Но Саша не собирался вроде линять от своей любовницы, а, напротив, чаще стал с нею появляться во всех московских домах. Он развелся с женой, Кулешов, и жил один – квартиру снимал. Так что спрятала до поры поглубже черные и жадные свои мыслишки Лариса, но своего часа ждала. И дождалась. При первой же возможности не преминула до обморока довести свою подругу, хотя, конечно, не ожидала она этого обморока, думала, что Тамара полегкомысленнее. И не на шутку испугалась.
– А она не умрет, Володя, смотри – почти и не дышит.
– Да не мельтеши ты! Принеси лучше лед и валерьянку.
Тамара начала уже приходить в себя. Обморок длился минут сорок, а то и больше.
– Что это со мной было? – спросила она.
– Обморок, – ответил Володя.
– А почему лицо болит?
– Это я тебя в чувство приводил – боялся, не очнешься.
Тамара улыбнулась невесело.
– Я живучая! Ну и что, Лариса, дальше? – попыталась она восстановить прерванный разговор.
– Нет уж, хватит на сегодня! Концерт окончен! Доброй ночи, дорогие москвичи! – замахал руками Володя. – Ложимся спать.
Легли. Тамара, конечно, не уснула ни на секунду, то вынашивая планы мести, то снова плача, себя жалея и понимая, что никому она мстить не будет, да и не изменит ничего, разве что отравится только. Это она уже пробовала после того, как из училища выгнали, было больно и страшно, особенно, когда откачали и когда вернулось сознание, – больно, страшно и стыдно.
«И что ты этим докажешь? – спрашивала она себя. – Что он пожалеет да пострадает?» Так она уж этого не увидит. Вот если бы отравиться, умереть, но увидеть, как он страдает, – тогда другое дело, а так – нет, не стоит. Пережила же она, что он, разведясь с женой, даже и не заикнулся о женитьбе на ней. Переживем и это. Кстати, интересно узнать, что за девочка, на которую он запал?
Утром она, как могла, привела себя в порядок, взяла у Ларисы, которая долго извинялась, очки черные и поехала домой. Володя до такси проводил, он хороший падана и, может, еще удастся ее вытащить. На прощание погладил ее по волосам и попросил:
– Ты только не делай глупостей. Все будет о’кей!
Тяжело поднялась она на третий этаж.
«Хоть бы отца не было дома», – подумала она, отпирая. И вдруг – Николай…
– Здравствуй, – говорит.
– Здравствуйте, – ответила Тамара, – и повисло молчание, только струны звенели долго на упавшей его гитаре. Отец, уже сильно навеселе, с любопытством глядел, что будет, но третий человек, который был в комнате, предложил:
– Пойдем-ка, Максим Григорьевич, за второй – эта уже иссякла. – И Максим Григорьевич поднялся и вышел вслед за Толиком, у которого не было фамилии, а была странная профессия – пассажир.
– Та-мар-ка, То-мочка, – проговорил он нараспев. – Золотая моя, Томка! – добавил он еще трудно и едва переведя дыхание, как бы беря разбег. – Вот и ты, а я уж думал, сидеть мне до вечера с Максимом Григорьевичем и спиваться, – пошутил он, а потом опять горло ему перехватило. – Переменилась ты, девочка, должно быть, а для меня – нет, такая же, как в тот день, когда сказал тебе – не жди. Как будто и не было трех лет.
– А я бы, Коля, и не ждала, – некстати вставила Тамара.
