Сейчас в газетах, по телевидению спрашивают: что такое современный человек, современная песня и что такое вообще понятие «современный»? Все, что рождает в человеке силу поднять голову, идти дальше, верить в себя и людей, все, что рождает и дарит импульс Жизни. От Высоцкого шел импульс Жизни. «Современный» — это Владимир Высоцкий. Он слишком тонко понимал причины усталости и апатии человека, неспособного больше к борьбе, к сопротивлению. Он не сочинял песен про звездную, нереальную жизнь. Он видел многое несовершенное на земле. Земной, доступный и свой. Казалось бы, все так просто — взять и написать про то, что Вокруг, бери и пиши. Ан… И больше такого Володи Высоцкого нет.
В три часа ночи я шепнула Маше, которая с огромным интересом глазела на легендарного Владимира Высоцкого: «Посмотри с балкона, горит ли свет у соседей внизу?»
— Мам, во дворе все окна и балконы настежь! И у всех горит свет!
Памяти Высоцкого
Бок о бок с шашлычной,
шипящей так сочно,
киоск звукозаписи около Сочи.
И голос знакомый,
с хрипинкой, несется, и наглая надпись:
«В продаже — Высоцкий».
Володя,
ах, как тебя вдруг полюбили со стереомагами автомобили!
Толкнут
прошашлыченным пальцем
кассету,
и пой,
даже если тебя уже нету.
Торгаш тебя ставит
в игрушечке-«Ладе»
со шлюхой, измазанной в шоколаде,
и цедит,
чтоб не задремать за рулем!
«А ну-ка Высоцкого
мы крутанем!»
Володя, как страшно
меж адом и раем
крутиться для тех, кого мы презираем!
Но, к нашему счастью,
магнитофоны
не выкрадут
наши предсмертные стоны.
Ты пел для студентов Москвы
и Нью-Йорка,
для части планеты, чье имя — «галерка»,
и ты к приискателям
на вертолете
спускался
и пел у костров на болоте. Ты был полу-Гамлет
и полу-Челкаш
Тебя торгаши не отнимут.
Ты наш…
Тебя хоронили,
как будто ты — гений.
Кто — гений эпохи. Кто — гений мгновений.
Ты — бедный наш гений семидесятых,
и бедными гениями небогатых.
Для нас Окуджава
был Чехов с гитарой.
Ты — Зощенко песни с есенинкой ярой,
и в песнях твоих,
раздирающих души,
есть что-то от сиплого хрипа Хлопуши!
Киоск звукозаписи
около пляжа.
Жизнь кончилась.
И началась распродажа.
Чем больше знаешь человека, тем труднее о нем рассказать. Не знаешь, какой угол зрения выбрать. Каждый из нас, проработавших с Высоцким шестнадцать лет в Театре на Таганке, мог бы о нем рассказывать часами, но написать… Сейчас, слава богу, о нем много пишут. А после его смерти мы еле-еле смогли пробить в «Вечернюю Москву» маленькое сообщение. При жизни он пел:
Но тем не менее все, кто знал его в какой-то степени, мне кажется, должны оставить свои воспоминания. Пусть это будут только разноцветные камешки для будущей большой мозаики — жизнеописания поэта — грядущему художнику, которому по плечу будет такая масштабная работа. Ведь мы сейчас, например, знаем о Пушкине больше, чем его ближайший друг Соболевский (который, кстати, не оставил о нем воспоминаний, хотя, быть может, знал его лучше других): для него были закрыты и переписка поэта, и его дневники — весь тот архив, который всплывает и теперь по листочкам. Теперь, спустя полтора столетия.
Я не хочу проводить никаких параллелей, не хочу сравнивать ничьи судьбы, и, как сказала Марина Цветаева, «дело поэта: вскрыв — скрыть».
А кому раскрывать? Видимо, Времени. И если я вспоминаю имя Пушкина, говоря о Высоцком, то по аналогии нечеловеческой концентрации всех творческих сил, по способности мощно собрать и мощно отдать.
Ощущение жизни как высшего долга. Не разъединить, а объединить. Быть на службе великой эволюции души, эволюции жизни.
Ощущение своего «я» в связи с космическим высшим духовным началом. Высокие помыслы и высокое горение нравственных чувств — каждый большой поэт должен зажигать это в людях. Поэт, как олимпийский бог, зажигает нравственный огонь в сердцах людей.
…У Высоцкого постоянно предчувствие конца и страх, что не успеет выразить свое кредо. Противоречие между высоким долгом и реальной жизнью, бытом сломало его. У него не было спокойствия. Его жизнь — это буйство страстей. Постоянное ощущение, что мог бы сделать больше.
Он недовоплотился. Отсюда постоянные срывы. Резкие разрывы с друзьями — не прощает малейшего предательства. Иногда разрывал очень жестоко.
О его двойственности натуры очень хорошо сказал он сам в стихотворении «Дурацкий сон, как кистенем, избил нещадно…» (сборник «Нерв»).
