Конечно, время произведет свой неподкупный жестокий отбор, свою прополку. Но я убежден: часть его песен уже вошла в народную память, и надолго. А кто знает, может, спустя десятилетия их откроют, услышат, прочтут заново, и удивятся, и найдут такое, что нам сегодня и невдомек.
Но все-таки им, будущим, не дано то, что было дано нам. Тайна обаяния Высоцкого была еще и просто в том, что он — жил.
И что значат все наши слова, все самые умные наблюдения, суждения по сравнению с непосредственно живым воздействием живого, творящего, поющего Высоцкого на живых слушателей?
Отныне и навсегда такой Высоцкий стал прошлым. От этого факта, от чувства этого не спасают никакие слова, никакие мысли о том, что он останется живым — в памяти. Это так, но его-то больше нет. Не будет. Никогда. Отрезан, вырван кусок тебя самого, кусок твоей души. Придешь на Таганку и уже не встретишь его, легкого, стройного, ладного, и не улыбнется он тебе, как всегда делал это, — неподдельно радостно и благожелательно, как бы ни был занят, загнан, какие бы круги ни были под глазами, на лице, очень сером в последние месяцы.
И снова и снова звучит, болит в нас его голос.
…Тихие поминки были по Володе на Таганке.
Собрались уже в 12 ночи, после спектакля («Мастер и Маргарита»), наверху, в старом здании.
Был Володин портрет, тот, что висел на гамлетовском занавесе в зале, над его гробом: светлая спортивная рубашка, скрещенные на груди руки, усталый, тоскливый взгляд — в упор.
Были Володины песни и гамлетовский монолог о смерти.
Был Володин стакан, полный до краев водки.
И каждый, кто говорил, обращался прямо к нему, переводя глаза с горького его стакана на его портрет…
Как изменился портрет Володи. Как по-другому он глядит и улыбается. По-другому поет вам свои песни. И как по-другому мы теперь его слушаем и видим.
А вопрос «По чьей вине?» к нему не относится. Он-то до конца своего делал то, о чем пел:
Это — вопрос только к нам самим.
Будто он сам и спрашивает, спрашивает не обидно опять, а теперь еще и с завистью доброй, с надеждой, а все равно — с каким-то вызовом: ну, а вы? Сможете? Ведь у вас-то еще есть время…
Погиб поэт. Так умирает Гамлет,
Опробованный ядом и клинком.
Погиб поэт. А мы вот живы, — нам ли
Судить о нем, как встарь, обиняком?
Его словами мелкими не троньте!
Что ваши сплетни суетные все!
Судьба поэта — умирать на фронте,
Мечтая о нейтральной полосе.
Где нынче вы, его единоверцы,
Любимые и верные друзья?
Погиб поэт — не выдержало сердце:
Ему и было выдержать нельзя.
Толкуют громко плуты и невежды
Над лопнувшей гитарною струной.
Погиб поэт, и нет уже надежды,
Что это просто — слух очередной.
Теперь от популярности дурацкой
Ушел он за иные рубежи.
Тревожным сном он спит в могиле братской,
Где Русская поэзия лежит.
Своей былинной не растратив силы,
Лежит певец, набравши в рот воды,
И голос потерявшая Россия
Не понимает собственной беды.
А на Земле — июльские капели
И наших жизней тлеющая нить.
Но сколько песен все бы мы ни пели,
Его нам одного — не заменить.
Всеобщность, общественная значимость явлений художественной культуры имеет свою специфику. Нередко это — единичное, некое «исключение из правила», выражающее, однако, какую-то важную тенденцию развития литературы и искусства. Так случилось, в частности, с творчеством В. Высоцкого, еще вчера казавшимся кому-то (многим и сегодня) чуть ли не периферийным ответвлением реального художественного процесса, своего рода «нонсенсом», не имеющим прямого отношения к волнующим нас общественным проблемам и вопросам. В свете уроков правды, осмысляемых и переживаемых общественностью в настоящее время, ситуация изменяется буквально на глазах.
