И ты был бел — бледнее стен, белее вальса.
Ты внешне спокоен средь шумного бала,
Но тень за тобою тебя выдавала —
Металась, ломалась, дрожала она
В зыбком свете свечей.
И бережно держа, и бешено кружа,
Ты мог бы провести её по лезвию ножа.
Не стой же ты — руки сложа —
Сам не свой, и ничей.
Где б ни был бал — в Лицее, в Доме офицеров,
В дворцовой зале, в школе — как тебе везло! —
В России дамы приглашали кавалеров
Во все века на белый вальс — и было всё белым-бело.
Потупя взоры, не смотря по сторонам,
Через отчаянье, молчанье, тишину,
Спешили женщины прийти на помощь к нам —
Их бальный зал — величиной во всю страну.
Куда б ни бросило тебя, где б ни исчез, —
Припомни бал, как был ты бел, — и улыбнёшься.
Век будут ждать тебя — не моря и с небес,
И пригласят на белый вальс, когда вернёшься.
Ты внешне спокоен средь шумного бала,
Но тень за тобою тебя выдавала —
Металась, ломалась, дрожала она
В зыбком свете свечей.
И бережно держа, и бешено кружа,
Ты мог бы провести её по лезвию ножа.
Не стой же ты — руки сложа —
Сам не свой, и ничей.
Ах! Откуда у меня грубые замашки?
Походи с мое, поди, даже не пешком.
Меня мама родила в сахарной рубашке,
Подпоясала меня красным кушаком.
Дак откуда у меня хмурое надбровье?
От каких таких причин белые вихры?
Мне папаша подарил бычее здоровье
И в головушку вложил не хухры-мухры.
Начинал мытьё моё с Сандуновских бань я —
Вместе с потом выгонял злое недобро.
Годен в смысле чистоты и образовапья,
Тут и голос должен быть — чисто серебро.
Пел бы ясно я тогда про луга и дали,
Пел бы про красивое, приятное для всех.
Все б со мной здоровкались, все бы мне прощали…
Но не дал Бог голоса — нету, как на грех!
Но запеть-то хочется — лишь бы не мешали —
Хоть бы раз про главное, хоть бы раз — и то!
И кричал со всхрипом я, люди — не дышали,
И никто не морщился, право же, никто.
Дак зачем же вы тогда: всё — «враньё» да «хаянье»?
Я всегда имел в виду мужиков — не дам.
Вы же слушали меня, затаив дыханье,
И теперь ханыжите, — только я не дам.
Был раб божий, нёс свой крест. Были у раба вши.
Отрубили голову — испугались вшей.
Да, поплакав, — разошлись, солоно хлебавши,
И детишек не забыв вытолкать взашей,
Я спокоен — Он всё мне поведал.
Не таясь, поделюсь, расскажу —
Всех, кто гнал меня, бил или предал,
Покарает Тот, кому служу.
Не знаю как — ножом ли под ребро,
Или сгорит их дом и всё добро,
Или сместят, сомнут, лишат свободы,
Когда — опять не знаю, — через годы
Или теперь, а может быть, — уже.
Судьбу не обойти на вираже.
И на кривой на вашей не объехать,
Напропалую тоже не протечь.
А я? Я — что! Спокоен я — по мне хоть
Побей вас камни, град или картечь.
Меня опять ударило в озноб.
Грохочет сердце, словно в бочке камень.
Во мне живёт мохнатый злобный жлоб
С мозолистыми цепкими руками.
Когда, мою заметив маету,
Друзья бормочут: — Снова загуляет… —
Мне тесно с ним, мне с ним невмоготу!
Он кислород вместо меня хватает.
Он не двойник и не второе «Я», —
Все объясненья выглядят дурацки, —
Он плоть и кровь — дурная кровь моя.
Такое не приснится и Стругацким.
Он ждёт, когда закончу свой виток,
Моей рукою выведет он строчку,
И стану я расчётлив и жесток
И всех продам — гуртом и в одиночку.
Я оправданья вовсе не ищу, —
Пусть жизнь уходит, ускользает, тает.
Но я себе мгновенья не прощу,
Когда меня он вдруг одолевает.
И я собрал ещё остаток сил.
Теперь его не вывезет кривая.
Я в глотку, в вены яд себе вгоняю.
Пусть жрёт, пусть сдохнет — я перехитрил.
Я вам, ребята, на мозги не капаю,
Но вот он, перегиб и парадокс, —
Кого-то выбирают римским папою,
Кого-то запирают в тесный бокс.
Там все места блатные расхватали и
Пришипились, надеясь на авось,
Тем временем во всей честной Италии
На папу кандидата не нашлось.
Жаль, на меня не вовремя накинули аркан,
Я б засосал стакан — и в Ватикан!
Церковники хлебальники разинули,
Замешкался маленько Ватикан,
И тут им папу римского подкинули
Из наших, из поляков, из славян.
Сижу на нарах я, в Наро-Фоминске я.
Когда б ты знала, жизнь мою губя,
Что я бы мог бы выйти в папы римские,
А в мамы взять, естественно, тебя.
Жаль, на меня не вовремя накинули аркан,
Я б засосал стакан — и в Ватикан!
При власти, при деньгах ли, при короне ли —
Судьба людей швыряет, как котят.
Ну, как мы место шаха проворонили?!
Нам этого потомки не простят.
Шах расписался в полном неумении,
Вот тут его возьми и замени!
Где взять? — у нас любой второй в Туркмении
Аятолла и даже Хомейни.
Всю жизнь свою в ворота бью рогами, как баран,
А мне бы взять Коран — и в Тегеран!
В Америке ли, в Азии, в Европе ли —
Тот нездоров, а этот вдруг помрёт.
Вот место Голды Меир мы прохлопали,
А там на четверть — бывший наш народ.
Моше Даян без глаза был и ранее,
Второй бы выбить, ночью подловив!
И если ни к чему сейчас в Иране я,
То я бы мог поехать в Тель-Авив.
Напрасно кто-то где-то там куражится —
Его надежды тщетны и пусты —
К концу десятилетия окажутся
У нас в руках командные посты.
