— Я это кладбище хорошо знаю, мы с Милкой здесь часто гуляли. Ты из нашего двора уехала, и всё, а мы с Милкой дружили, в гости друг к другу ездили… Бабушка ее никогда не работала, но очень любила людьми руководить. Жизнь всем портила капитально. С удовольствием стравливала дочек, они ругались, а она радовалась: они же к ней за помощью бежали, каждая со своими доводами, на свою сторону ее перетягивали…
— Может, она одиночества боится? — предположила я. — А так она всем нужна.
— Кто ее знает? — пожала плечами Люська. — Она до сих пор любит обидеть, а потом показать, что обидевшийся сам виноват: мол, она ничего такого вовсе не думала, это он сам настолько испорченный! И вообще, ей нравится свою власть показать.
— А Тамара с Евгенией, они какие?
— Женька, она старшая, учитель математики в физ.-мат. школе, Милка ее тоже закончила, они от нас как раз после ее восьмого класса переехали. Сейчас она там завуч — Женька, не Милка — одинокая несчастная училка с авторитарными манерами. «Достала» там всех, наверное… Со вторым мужем она давно развелась, не больше года с ним прожила. Он ей совсем не подходил, но бабка ее терзала, что просто так встречаться неприлично, женщина должна быть замужем, а то перед соседями неудобно… Зато Тамарка всю жизнь замужем, да что-то не особенно счастлива. Учительница русского и литературы, она много лет проработала в нашей школе. Помнишь? — повернулась Люська к Вике.
— А как же, — кивнула Вика. — Правда, у меня в классе она уроков не вела. Но о ней рассказывали, что она за сочинения никогда пятерки не ставила, а еще заставляла девочек под краном с холодной водой тушь с ресниц смывать и локоны размачивать.
— Вот-вот! — подтвердила Люська. — Ресницы у меня свои черные, и волосы вьются, так она, стервозина, все равно требовала, чтобы я при ней умылась! И в восьмом классе на экзамене трояк влепила! Ну, да это дело прошлое. А последние лет десять она работает в редакции какого-то неизвестного журнала. Кто вас еще интересует?
— Лёня, — подсказала я.
Мы дошли почти до края кладбища, вдоль ограды тянулись неухоженные могилы, засыпанные отходами природопроизводства: серо-сизой пылью, гниющими листьями, поломанными сухими ветками.
— Ну что Лёня? — словно к самой себе обратилась Люська. — Лёня живет как умеет. Изменяет жене направо и налево, причем на женщин бросается, не слишком задумываясь — была бы юбка и помада. А так он врач-окулист, по отзывам — хороший. Давно работает в какой-то хозрасчетной поликлинике; всегда был весьма обеспеченным: ездил на машине, отдыхал на хороших курортах, одевался, как эстрадный певец.
Мы повернули направо, протиснулись по узкой тропке между оградами могил и снова выбрались на асфальт. Теперь по обе стороны аллеи могилы были старыми, еще довоенными, а кое-где — начала века, с крестами на полированных обелисках, с плачущими позолоченными ангелами и длинными надписями дореволюционным шрифтом — с твердыми знаками и буквой ять.
Как они жили, о чем тогда думали? Уж не о том ли, о чем и мы?
— А Милка? — полюбопытствовала я. — Чем она занимается? И Паша?
— Милка в свое время закончила МВТУ, с Пашей училась на разных курсах, но на одном факультете, там они и познакомились, он и тогда был женат. Лет шесть они уже встречаются. По специальности не работают, у Паши своя торговая фирма, он в ней генеральный директор, а также бухгалтер, а Милка менеджер и, по совместительству, продавец. Продают серебро, самозатачивающиеся ножи, фены, шерстяные платки и еще много всего. Снимают угол в магазине. Юрка, свидетель, у них охранником работает, а Сенька водителем. Его Юрка где-то нашел. Ну, он Милку как увидел — рот открыл, так с тех пор хвостом за ней и ходит. Юрка тоже глаз с нее не сводит, но у него девушка есть, вы ее вчера видели. Она с ним в одной школе училась.
— Как же Милка за Сеню-то вышла, если в Пашу влюблена? Ведь влюблена, это же ясно!
— Понимаешь, Паша на ней не женится. А Сеня откуда-то с Украины, ему прописка и жилплощадь в Москве нужны. К тому же она ему очень нравится! Вот он и рад на ней жениться! — Люська безнадежно махнула рукой. — Годы идут… Милка забеспокоилась, захотела замуж. А Пашу и так всё устраивает: у него двое детей, и он не собирается разводиться. Жена у него маленькая, тихонькая блондинка, ходит — словно спит на ходу, я ее как-то видела, она за феном приезжала, они тогда какие-то цепочки покупателям в подарок от фирмы выдавали.
— А откуда ты все это знаешь? — удивилась Вика осведомленности бывшей подруги.
— Я иногда у них подрабатываю приходящей секретаршей, когда им нужно.
— А так в своем институте сидишь?
— Ну да, — вздохнула Люська. — Да я свою работу люблю, только не платят за нее ничего. И на исследования денег нет.
Еще несколько метров мы прошли молча: я и Вика переваривали услышанное, рассеянно глядя на окружавшие аллею могилы, а Люська погрузилась в свои мысли и практически не смотрела по сторонам.
— Глянь-ка, — ткнула меня в бок Вика. — Что бы это значило?
