– Так вот почему там везде была полиция! – говорит он. – Мир возвращается к старым недобрым денькам. Ты, вероятно, еще даже не родилась в восьмидесятые, Лив. Поверь, в те дни нельзя было пройти по району и не быть избитым и ограбленным. Не говоря уже про убийство. Убивали тогда постоянно. Ты не можешь представить, насколько безумно…
Он останавливается на полуслове, словно заговоривший без очереди. Затем отламывает кусочек хлебной палочки из хлебной корзины-комплимента на столе и засовывает его в рот, жуя нарочито медленно и уставившись на меня так пристально, что мне становится не по себе.
Официантка ставит высокий стакан свежевыжатого лимонада передо мной и бутылку колы и стакан с колотым льдом перед Дином.
– Ваш заказ будет готов очень скоро, – говорит она ему.
Он поправляет свои приборы до тех пор, пока столовое серебро не разложено с военной точностью. Он передвигает бутылку колы так, чтобы она оказалась точно над кончиком ножа. Он ставит стакан рядом с колой, но так, чтобы они не соприкасались. Солонка идет налево. Перечница – направо. Острый соус перемещается за солонку. Кетчуп сразу позади перца. Он делает все это с предельной концентрацией.
Закончив, он поднимает на меня глаза, будто вспомнив, что я здесь. Его взгляд падает на мои руки, когда я отпиваю лимонад. Я уверена, что он заметил надписи на них.
Я опускаю стакан и кладу руки на колени, чтобы скрыть надписи, но Дин увидел достаточно, и я чувствую, что мне нужно про них сказать.
– Плохая привычка. Моя мама раньше заставляла меня отмывать их с мылом, когда я в детстве так делала.
– Так почему ты все еще делаешь это?
Я инстинктивно пожимаю плечами и тут же жалею об этом. Это та возможность, которую я искала – возможность начать спрашивать его о том, что он знает о моей жизни за последние два года. Из его комментариев совершенно очевидно, что он знает больше меня. Я набираюсь смелости.
– У меня проблемы с запоминанием…
– Проблемы с памятью! Расскажи мне об этом, – перебивает он. – Не уверен, проклятье это или милость божья. Есть вещи, которые я бы хотел забыть. Например, свою бывшую, – говорит он, смеясь над собственной шуткой. – Серьезно, о чем я думал – жениться на Эмили? Она явно была не самой умной девушкой. Все мои дети говорили мне это, но это была любовь. Похоть. Неважно.
Официантка наклоняется над столом и ставит на него сэндвич и миску с огурчиками.
– А что насчет тебя, Лив? – спрашивает он, разворачивая салфетку и кладя ее на колени. – Расскажи, чем жила после того, как мы виделись в последний раз.
Его вопрос сражает меня, как неожиданный удар. Мне нечего ему ответить, потому что я сама не знаю, какой была моя жизнь последние два года.
Какое-то время я вообще не могу ни дышать, ни двигаться. Затем я вскакиваю и бормочу что-то о том, что мне нужно в туалет. В дамской комнате я опираюсь на раковину, чтобы не упасть, пока мое тело содрогается. У меня паническая атака. Я брызгаю водой себе на лицо и делаю серию глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Затем я поднимаю вверх кофту и смотрю в зеркало уборной на шрам под грудной клеткой. Ужасное чувство – знать, что мое тело изуродовано, но не помнить, как это произошло.
Когда я выхожу из туалета, Дин ест. Я встаю, чтобы он меня не видел, и наблюдаю, как он добавляет горчицу и майонез в сэндвич. Две столовые ложки и того и другого. Три раза он встряхивает солонкой. Три раза – перцем. От его одержимости мороз по коже.
Я набираюсь решимости вернуться к столику, неуверенная в том, насколько могу довериться Дину.
Когда я направляюсь к столику, звонит телефон. Я замираю на полпути. Старомодный рингтон прорезается сквозь общий гвалт. Такое ощущение, что все в забегаловке замерли, а время остановилось. Единственный звук – это настойчивый звонок телефона. Каждый последующий пронзительный звон заставляет меня напрягаться все больше, пока я не становлюсь, словно натянутая струна.
Я чувствую, что лопну, если телефон продолжит звонить.
В оцепенении я подхожу к нашему столику.
– Прости, – говорю я Дину, когда он откусывает кусок от сэндвича. Он смотрит на меня, часто моргая глазами-бусинками. – Мне действительно надо идти.
Я вылетаю из заведения прежде, чем он мог бы что-то сделать, и сбегаю по ступенькам в метро.
Когда я вхожу в кафе «Лиссабон», саксофонист играет соло, звучащее, как джазовая версия «Болеро». Петляя между столиками в забитом людьми фьюжн-ресторане, я замечаю Эми и Марко. Они сидят друг рядом с другом за длинным столом, который Эми забронировала на вечер.
Они единственные за переполненным столом, кто не смотрит на музыкантов. В кои-то веки они цивилизованно беседуют. Я чувствую облегчение оттого, что они поладили.
