В заключение напомню, что монахи – это миряне [310]. Монах – это мирянин, который, не будучи священником, захотел нести служение во имя своей веры. Но монахи для этого уходили далеко от людей. Так может, пора во имя той же самой веры оставаться с людьми? [LXIII]
В этой статье сказано немало вполне очевидных и даже, наверно, банальных вещей. Вопрос в данном случае скорее не в том – что сказано, а – где. Подобные слова, сказанные в светской среде и нецерковным социологом, были бы просто благопожелательной банальностью. Но в православной церковной среде и сегодня сказать их – значит попасть в эпицентр критики.
Некогда сотрудничавший с газетой «Сегодня», а ныне ставший интернетовским кусакой Роман Вершилло ставит тотальный диагноз: «Мир, в котором мы живем, ничего, кроме искреннего ужаса, вызывать не может. Не с социальным, а с нравственным низом хочет сочетать христианство отец Андрей. Это соединение Церкви с грехом нужно отцу Кураеву для оправдания сотрудничества с преступным капиталом. Отец Кураев подчеркивает: “Как национальную беду я расцениваю то, что в нашей массовой церковной проповеди, психологии нет вкуса к жизни”. И в самом деле нет. Отец Андрей прав. Но кому он адресует этот упрек? Ни много ни мало – самой христианской религии. Наша возвышенная вера никогда даже не соприкасалась с такой низостью, как пепсикольный “вкус к жизни”» [311].
Интернетовский аноним кусается так: «Вот Кураев говорит про православных бизнесменов, экономистов; тут забавный трюк: если приставить “православный” к чему-нибудь – то насколько возможно это сочетание в Православии? Например, православный деторастлитель, православный аборт или православный бес? Современный человек настолько ушел от конкретики, что ему любое сочетание слов назови – и он в это поверит. Православный спекулянт на бирже – пожалуйста, почему бы и нет. То есть из воздуха возникло нечто, что в реальной жизни произойти не может,- нету такого генезиса в Православии, чтобы такое произошло. А поэтому эти православные “нечты” – лишь результат компилятивной патологоанатомии доктора Франкенш… тьфу: Кураева» [312]. «По-моему, Кураев – это полный атас: “Ты хочешь служить Христу? Но это можно делать не только в рясе. Стань добротным профессионалом, добейся успеха ради Христа, а не ради номенклатурных благ”. А вот интересно, как определяется: ради Христа существует та корпорация, в которой надобно делать карьеру? И как сие определить? Помнится, что на бумажках такой корпорации, как США, значится, что “In God we trust”; так значит, в этой корпорации вполне можно ради Христа трудиться? Или – можно ли делать карьеру ради Христа, скажем, в системе концлагерей? Если нет проверенных мест, где можно делать карьеру ради Христа,- то уж служить там, где придется: “стань хорошим кочегаром крематория концлагеря”?» [313].
«Представьте, что православный человек оказывается в Германии 1930-х и единственная возможность делать карьеру – это пойти в менеджеры по организации концлагеря? Вкус к карьере – это вкус к современной жизни, ведь нету сейчас представления о “православной карьере” – есть только представление о карьере при совке (где религиозность могла стоить карьеры) – и представление о карьере в духе западных корпораций. То есть Кураев вполне прямо утверждает, что все понятия о карьере, приходящие к нам из Запада, могут иметь православный оттенок; но это – его предположение, ибо в реальности такого генезиса не было. То есть если православный человек пойдет делать аборт – то это будет православный аборт» [314].
