Зашел в метро с бутылкой в руке, доехал до Кваттро Джорнате и начал подъем к дому. Меня пошатывало на каждом шагу, наверное от счастья, к тому же выпивка стала проситься наружу. Я остановился пописать на стену. Проезжающие мимо машины освещали меня фарами и сигналили, но мне было наплевать на всех, поэтому я просто приветственно поднимал в ответ свободную руку.
Потом отправился дальше, думая о другом. Не о ней, не о ее огромных губах и не о ее хитрых глазах. Не о ее легких и длинных руках. Не о великолепных ногтях, не о тонких пальцах.
Я думал только об имени. Нина – вот о чем я думал.
Одно слово… все время.
На следующий день мне позвонил Русский. Сказал, что никуда не выходил из дома, потому что у него температура. Спросил о моих делах. Я рассказал, что узнал ее настоящее имя и поцеловал ее. Что мы много раз целовались.
– Отлично, – ответил он.
– Сегодня мы не встречаемся. Хочешь, я зайду к тебе? – спросил я.
Он отказался, сказал, что занят.
– Но у тебя же температура, – настаивал я.
Он ответил, что к нему придет Сара, и это было новостью.
Я позвонил Нине:
– Как дела?
– Хорошо, – сказала она.
– Что делаешь?
– Ничего.
– Лежишь на кровати и пялишься в белый потолок?
– Да.
– А сегодня вечером?
– Иду на ужин.
Мы не говорили о прошлом вечере, и мне это показалось необычным, потому что я молчал о чем-то как раз тогда, когда хотел об этом поговорить. Она сказала, что мы увидимся 14-го и пойдем в кино.
– О’кей, – ответил я.
Наступил день Святого Валентина, я ждал ее на пьяцца Данте. Вышел из метро, и мы поцеловались в губы. Потом я снова поцеловал ее. Наши языки сплелись, слились воедино, и я был счастлив, потому что получил подтверждение – мы продолжаем с того самого места, на котором нас прервали.
– Идем, – сказала Нина, и мы довольно долго шли по улице, держась за руки. Наши пальто соприкасались.
Мы пришли в Форчеллу. Тяжелая зеленая дверь была приоткрыта. Я толкнул ее, и мы вошли.
– Пожалуйста, – сказал нам пожилой мужчина, – прошу, располагайтесь.
Мы сели на предпоследний ряд, на обычные сиденья, положив пальто на колени, перед нами сидели еще человек тридцать, не больше. Один, на пару рядов впереди, был толстым и лысым, и я спросил себя, не Пеппе ли это Ланцетта. Из проектора выстрелил луч света, на экране появилась надпись «ХИРОСИМА, ЛЮБОВЬ МОЯ».
– Черно-белый, да?
– Да, – ответила она.
– Разбуди меня, если он русский, хорошо?
– Русский?
– Не думаю, – сказал я и потом улыбнулся.
В зал через боковую дверку вошел пожилой мужчина. Он остановился перед экраном и объяснил, что «ХИРОСИМА, ЛЮБОВЬ МОЯ» – фильм о любви и о войне, что в намерения автора входило подчеркнуть невозможность понимания и согласия между войной и любовью. Он сказал, что это начало эпохи французской «новой волны» в кино и что без этого фильма не было бы никакой «новой волны». Сказал, что надо думать о мире, том мире, в котором фильм задумывался и продуктом какого мира являлся, это было ужасное место, которое в любую минуту могло прекратить существовать, и я подумал, что лучше такой мир, которой рискует взорваться и исчезнуть в любой момент, чем мой мир, мир в котором ничего не происходит.
Мужчина начал заряжать проектор.
– Иногда я совсем не понимаю, что тут к чему, – сказал он, и какой-то парень встал, чтобы помочь пожилому человеку.
– А девушка в первом ряду надела берет, потому что думала, это французский фильм? – спросил я.
Нина рассмеялась моей шутке, но зажала рот ладонью. Попросила прекратить, а потом погас свет и на экране появились белые буквы на черном фоне: «Каннский фестиваль. 1959».
– Через девять дней у меня день рождения. Я должен был родиться сегодня, но опоздал на девять дней, – прошептал я ей на ухо.
Она не ответила, но сжала мою руку, и ее глаза стали огромными и умными, готовыми вобрать в себя весь мир. Все это мне показалось важным, поэтому я посерьезнел и замолчал. Смотрел ей в глаза, а в них отражались экран и что-то еще, я не мог понять что. Она не замечала мой взгляд и, когда фильм начался, сжала мне руку сильнее, чтобы обратить на это мое внимание.
Фильм начался с объятий, руки были покрыты песком. Потом песок засветился и стал водой. Я понял, что это вода, потому что руки стали гладкими, переплелись. Было видно плечо и предплечье.
– Ты ничего не видела в Хиросиме, – сказал мужчина.
– Я видела все. Все, – ответила женщина. – Я видела больницу, в этом я уверена. В Хиросиме были больницы. Как ты мог ее не заметить?
Потом коридор и комната, потолок с фестонами, несколько женщин лежат на кроватях.
– Ты не видела больницы в Хиросиме. Ты ничего не видела в Хиросиме.
Ее рука лежит на его плече.
– Четыре раза в музее. Я видела, как люди смотрят, видела, как люди проходят мимо в своих мыслях, пересекают фотографии, реконструкции, ничего больше не осталось, фотографии, диаграммы, ничего больше не осталось, модели.
На экране появляется ракета.
– Я смотрела на людей, я смотрела на саму себя задумчиво, горящее железо, куски железа, я видела чудовищные цветы и колышущуюся человеческую кожу… оставшиеся в живых, их страдания все еще свежи в них.
