Все чары рассеялись, едва Элис осталась одна. Ее объял ужас, и это был не просто страх темноты. Она подергала дверь — заперто. Подумала о том, что надо закричать, позвать кого-то, но содрогнулась при мысли об этом. Клаустрофобия мгновенно ввергла ее в панику, и Элис заметалась во мраке. Потом заставила себя успокоиться и принялась ощупывать стены, чтобы понять, где очутилась.
Комната оказалась чуть больше чулана, примерно шесть на восемь футов. Одна стена была выложена плиткой, и Элис предположила, что это бывшая ванная. Однако сейчас здесь было пусто, никакой мебели, кроме табуретки у двери. Через полминуты глаза немного привыкли к темноте, и она различила узкую серебристую полоску света, очерчивающую дверь и отбрасывающую тусклый отблеск на плитки. Кроме того, в одном месте она заметила сгущение темноты — что-то вроде дыры в стене.
Элис упала на четвереньки, исследуя отверстие; похоже, ванну выдрали из стены, представлявшей собой плиту гипсокартона, и образовался сквозной пролом. Надо попытаться просунуть туда голову и плечи… кажется, получилось. Если бы дыра была побольше… В отчаянном порыве Элис схватила табурет и ударила им по заплесневевшей перегородке. Что-то с хрустом подалось, воздух наполнился гипсовой пылью. Она ударила снова. За дверью раздался голос, невнятный, но повелительный:
— Элис?
Больше Элис не раздумывала. Головой вперед она нырнула в отверстие и пробилась сквозь отсыревший гипсокартон. Глаза заслезились, лицо покрылось коркой пыли. Схватив какую-то деревяшку, она расчищала путь через обломки, пока не вывалилась в темную пустоту. Сделав два шага вслепую, чуть не скатилась с лестницы, но успела ухватиться за перила. Держась за них, как за путеводную нить, невыносимо медленно заковыляла по ступенькам к выходу на улицу. Сзади, почти рядом, зазвучали голоса. Элис в панике ринулась вниз, едва не упала, но все же благополучно добралась до первого этажа и через минуту уже мчалась по Гранчестер-роуд. Во рту пересохло, сердце неистово колотилось, собственная тень летела позади, как преследующий демон. Не снижая темпа, Элис выбежала на мощеные городские улицы, добралась до своего безопасного теплого дома и захлопнула за собой дверь. Только после этого она позволила себе ощутить изнеможение.
Потом, сидя у камина и пытаясь осознать случившееся, Элис снова почувствовала тихий, неотвратимый ужас. Это была не животная паника, как в темноте заброшенного дома, и не суеверный страх перед прекрасными чужаками, друзьями Джинни, но нечто более древнее и тяжкое. Щеки горели, будто на них отпечатались прикосновения Джавы. Она зашла в ванную и посмотрела в зеркало: лицо раскраснелось, как в лихорадке, в глазах застыло странное выражение. Элис ополоснула разгоряченную кожу холодной водой, разделась и встала под душ, принялась неистово тереть себя мочалкой, и страх на время отступил. Однако даже под тугими струями душа не исчезло это настойчивое, странное, смутное желание… Но чего ей хотелось? Элис не знала.
Снова сны, новые сны. Розмари шествует по ним, как генерал по полю сражения; крики умирающих — гимн ее победы. Иногда я пытаюсь что-то писать, иногда просто сижу при свете и пью джин. Мои книги рассказывают о чем угодно, только не о том, как сразиться с нею, как уничтожить ее вместе с приспешниками. Я один, как и было с самого начала. Полки уставлены томами, стены увешаны картинами, но ее лицо смотрит отовсюду, ее имя начертано везде.
Ее образ запечатлен в сказках братьев Гримм, в творениях Данте и Шекспира, в легендах всех народов и времен, сквозь которые она шествовала, пожирая жизни, внушая страх и любовь. Я молюсь о спасении, но слышу лишь завывание бездны, ожидающей меня. Слова стынут мертвой латынью на моем пересохшем языке, крест окрашивается кровью с моих губ. Бог сегодня покинул дом. Он гуляет с Розмари.
Прошло много времени, прежде чем я снова увидел ее после той встречи под дождем. Роберт избегал меня, и я его тоже. Возможно, он стыдился своего предательства, но, скорее всего, был слишком очарован Розмари, чтобы помнить о старых друзьях. Я снова взялся за «Небесную подругу», не ведая, насколько истинно то, о чем пишу. Шло время. Наступило лето, короткое, сырое и безрадостное. Я сидел в холодной комнате, натянув на немеющие руки перчатки без пальцев, и пытался забыться в трудах. Я посещал галереи, библиотеки и оксфордский Музей Ашмола, где было выставлено множество прелестных карандашных рисунков Россетти, ходил в кембриджский Музей Фитцуильяма — там, в подвальных запасниках, хранились его «Девушка у решетки» и «Мария Магдалина», а еще «Подружка невесты» Милле. Облик Розмари потускнел, заслоненный красотой этих женских ликов, и теперь вызывал лишь задумчивое сожаление. Я не забыл ее (и кто мог бы забыть?), но временами сомневался, не приснилась ли она мне, и глушил тоску неустанной работой.
