Небо размывало, синева исчезала, сменяясь бесцветным ничем, вместо легкого ветерка задул резкий пронизывающий ветер, Владислав с трудом удерживал иллюзию, ломающуюся под напором ужаса, осознания необратимости произошедшего, исходящего от мальчика.
«Глеб, послушай, я не могу тебя утешить, не могу вернуть к жизни. И ты уже ничего не сможешь сделать в этом мире. Кроме одного — спасти тех, кто еще жив».
«Как?! Что я могу? Я мертвый! Мертвый!»
Ураган усиливался, Воронцов попробовал дотянуться до мальчика, влить в него хотя бы малую толику спокойствия и умиротворения, но он и сам их не испытывал, хотя пытался вызвать, но Глеб развернулся, и Воронцов увидел, как текут, меняются черты его лица, превращаясь в безжалостную маску жестокости, порожденной отчаянием.
Его ударило, отбросило, осенняя роща окончательно исчезла, теперь они стояли посреди пустоты. Владислав постарался вернуть себе бесстрастную созерцательность, отключить любые эмоции, сосредоточиться только на получении информации. Он представил себе Любаву — какой запомнил в тот вечер, стоящую в круге теплого света под фонарем, плавную в речи и движениях, излучающую уют.
«Мама? Мама, я здесь!»
Ураган стихал.
«Нет, Глеб, прости».
Любава опять закричала… «А вот этого быть не может!» — вдруг понял Влад. Ее увели. Морок. Шуточки тех тварей, что живут во тьме.
— Куда ж тебя несет, Воронец, — раздался спокойный голос некроманта, — иди на свет! Не лезь куда не просят!
И тьма сгинула.
Они с Глебом сидели на склоне холма, откуда открывался прекрасный вид на море, пляж, белый пароход вдали. Кричали чайки. Солнышко пригревало по-летнему.
— Вот тут мы расстались, — сказал Глеб, — я в дом пошел.
Убийца влез в какие-то хорошие, теплые воспоминания и смог завоевать доверие жертвы. Кем же он предстал в воображении юноши? Но расспрашивать было некогда, и Влад задал единственный вопрос:
— Кто?
Лоб юноши прорезала морщинка.
— Не помню. Правда, не помню! Я за ним шел… Не знаю зачем.
Море померкло. Небо подернула серая дымка.
— Постарайся, Глеб, — попросил Воронцов, — хоть что-нибудь. Хоть лицо.
— Лицо… — повторил мальчишка. — Из тумана. Страшное.
На Влада надвинулся бледный лик, который тут же сменился дружелюбным, теплым. А потом вдруг возникло видение неприметного мужичка в кургузом пиджачке и кепке. Что-то в этой картине Владу показалось знакомым. Точно! Кусок афиши! Мужичок стоял возле цирка.
— Я предатель, — горько прошептал Глеб.
— Нет!
— Я предал всех! И вас, и Дениса, и даже Женьку! Всех! Он знает…
Глеб снова заметался, уютная картина разваливалась на куски.
— Неправда, Глеб, — пытался его успокоить Воронцов, — ты только что нас спас.
До спасения было далеко, но шанс действительно появился. Глеб не поверил до конца, но его хотя бы перестало корчить.
Влад махнул рукой:
— Ты свободен, Глеб. Спасибо тебе.
— Куда мне… — растерялся юноша.
— К свету, — донесся голос некроманта, — не к тусклому свечению. К яркому свету. Он может тебя напугать, но не беги. Иди ему навстречу.
А свет разгорался все ярче. Солнце выросло, заполнило собой все небо, море превратилось в голубое пламя, деревья пылали, словно факелы.
— Уходи, Воронец! — сказал Федюша. — Это уже не для тебя. Уходи немедленно.
Сияние поглотило все вокруг, и прежде чем Воронцова вышвырнуло в ноябрьскую реальность, он успел удивиться тому, что нестерпимо яркий свет не ослепляет, и услышать Федькины слова:
— Не бойся, Глеб. Иди домой.
…Спасибо Ворожее, поставил своих ребят подстраховать. А то свалился бы Владислав Воронцов с лестницы, не удержавшись.
После загробного видения мир казался омерзительно бесцветным. Влад спустился, благодарно принял поднесенный кем-то термос. Другой инквизитор уже протягивал кулек с окаянными эклерами — Ворожея помнил, что нужно сладкое.
Федюше тоже подали чаю с пирожными. Мертвяк равнодушно жевал эклер, на благодарность Влада дернул плечом и ничего не ответил. Лицо его перекосилось от боли.
«Федька! — с теплотой подумал Воронцов. — Ну хочешь, полгонорара на твою церковь потрачу? Ты ж великое дело сделал! Пусть я имени не знаю, но хоть что-то. А вот чтоб имя узнать, мне придется тоже переступить через себя. И не думаю, что тебе было сегодня труднее».
Вслух он этого не сказал, а направился прямиком к уполномоченному.
Ворожея разжился пачкой папирос и заметно приободрился.
— Ну? — спросил он Воронцова. — Толк-то есть?
— Немного, — сознался Влад, — но кое-что… Марк Тойвович, за наглость не сочти. Дай мне еще час. И машину.
— Далеко собрался?
— До окраины. Могу трамваем, но тогда два часа попрошу.
— Шут с тобой, Воронцов, — вздохнул инквизитор, — бери. Потом куда — к нам или в цирк?
— Сначала к вам приеду, потом видно будет. — Влад стиснул зубы. Навалившаяся усталость была просто невыносима, а отдых откладывался на неопределенное время.
Как он сказал Ворожее? «Отсыпаться сутки буду». Ну-ну.
