Путешествие писателя Марины РњРѕСЃРєРІРёРЅРѕР№ и художника Леонида Тишкова в Р
Я шла на лыжах по лесу в подмосковном Переделкине. Вдруг ангел, который летел надо мной, произнес:
— Не забывай, что ты пишешь книги для восхваления Господа.
— А зачем ему нужно такое беспрестанное восхваление? — спросила я.
— Это не ему нужно, а тебе.
Именно в Индии всегда мечтала я побывать, с детства, еще когда в школе училась, у нас был клуб дружбы с Индией имени Рабиндраната Тагора и посвященный Рабиндранату Тагору школьный музей. Ничего не помню из экспонатов этого музея, были ли там личные вещи Рабиндраната Тагора, черновики его произведений, ну я не знаю, трость, очки… Ничего! Только помню трех сандаловых обезьян: с зажатыми ушами, закрытыми глазами и прикрытым лапой ртом.
Из-за этой горячей дружбы индусы Университета имени Патриса Лумумбы толпами валили к нам в школу на танцы. Наши с индусами танцевать не любили. Это были незнакомые, взрослые, как нам тогда казалось, довольно-таки черные мужики в чалмах.
На смотр художественной самодеятельности во Дворце пионеров нас наряжали в сари, помадой рисовали красную точку на лбу, и мы со сцены в таком экзотическом прикиде браво декларировали «Хинди-руси бхай, бхай».
Мне лично поручили незатасканную реплику: «Виш-ва шанти зидабад!», вроде бы на хинди означавшую: «Миру мир!». Я ее заучила с огромным трудом, но провозгласила лихо и без акцента, так что одна женщина из оргкомитета подошла к нашему руководителю и сказала удивленно:
— Какая у вас индианка полная! Я была жизнерадостная толстая девочка, про которую при всем желании невозможно сказать, что она имеет угнетенное голодное детство, как нам писали в письмах о своей жизни индийцы, предлагая руку, сердце, все, что угодно, только бы приехать в Россию и ходить тут на танцы с чалмой на голове и бриллиантом на галстуке в наш славный клуб Рабиндраната Тагора.
Как бы там ни было, я почему-то от рождения умею, слегка вытаращив глаза и насвистывая индийский мотив, по-индусски двигать шеей из стороны в сторону, а в свои бесшабашные школьные годы маниакально том за томом прочла все собрание сочинений Рабиндраната Тагора, включая его длиннющие философские поэмы!
Друзья моего детства, с которыми я гуляла во дворе хрущевской блочной пятиэтажки в Черемушках, а также их родители до сей поры вспоминают, как я сидела на лавке в кругу простоватых черемушкинских слушателей и часами, покуда хватало у них терпения, травила нездешние сюжеты, почерпнутые мной из бездонного колодца индийской классики.
Кстати, за нашим домом — да, да, в Новых Черемушках — окна в окна — был интернат с индийским уклоном! Там наши русские интернатские дети учили хинди, а вторым языком у них шел урду!!! Особо одаренные, между делом, осваивали суахили. Клянусь, не будь я уже по самую ватерлинию погружена в клуб Рабиндраната Тагора, наверняка мои родные меня с малых лет сдали бы в этот ну просто с луны свалившийся интернат.
Так Индия окликала меня, махала мне издали платком, и я неосознанно отзывалась, предпринимая неуклюжие попытки поступить то в МГИМО, то в Университет имени Лумумбы… Мне хотелось увидеть мир и поцеловать его, но я не знала, как это можно сделать.
Особенно я мечтала увидеть Тадж-Махал. Мне нравилась романтическая история, что какой-то махараджа построил его в честь своей возлюбленной. И что в дальней дали от Тадж-Махала существует некое сооружение, в его стене — крошечное зеркальце размером с пятачок, и в этом зеркальном пятачке целиком отражается весь Тадж-Махал, полностью весь — от фундамента до верхушки.
Но, господи ты боже мой, сколько преград возникло бы перед человеком, который вдруг вздумал бы в пору моей юности ни с того ни с сего засобираться… в Индию.
Поэтому я медитативно реализовывала свою страсть к путешествиям, нанимаясь на лето поваром в геологические экспедиции в невообразимо далекий Хабаровский край, в Приморье, на Кольский полуостров… То ехала с палеонтологами откапывать скелет мамонта или со спелеологами в карстовых пещерах Северной Осетии отыскивать следы пещерного медведя; глядишь, гляциологи возьмут с собой на Эльбрус изучать лавины или с уфологами выезжаешь на место посадки «летающей тарелки»… А вот уж ты и сама летишь над курскими лесами на аэростате «колбаса» со старейшим воздухоплавателем Иваном Ша-гиным — сам черт тебе не брат!..
При этом я такой человек — неспортивного типа. В корзину аэростата, например, меня просто погрузили, как научный прибор. И спрашивают:
— Марин, что тобою движет? Таким… валенком, как ты? Ни влезть в корзину, ни вылезти! Для тебя в корзине специальную дверцу надо делать. Но учти: когда корзина с дверцей падает — у нее плохая амортизация.
