Арминек с умным видом слушает, кивает, поддакивает, а я совсем о другом думаю: «Он, он был на мухортом коне, Аток Павлович! Он рассказал Майре Михайловне, как нашел нас за Улгенником. Никто, кроме него, не мог знать, что мы мат-хом-никотином отравились. И завещание мое не сгорело. Он его подобрал…» Дождался, когда врач замолчала, и спросил:
— А кто вам сказал, что мы курим?
— Ваша вожатая.
«Так и есть».
— Она о вас много рассказывала. О вашем походе. Хвалила, что вы пожар в тайге помогли потушить. А вот курили вы совершенно напрасно.
«Ффу-у! Вот она о чем!»
— Мы больше не будем! — вскочил Арминек.
Ага, и он тоже сначала испугался. Знал бы еще про мою записку…
— Я вам верю,- улыбнулась врач.- Можете быть свободны.
Мы пулей вылетели из медпункта.
— Понял? — Глаза у Арминека блестели, рот до ушей.
— А то нет! Ничего она не знает. И Майра Михайловна тоже.
Арминек постучал согнутым пальцем по моей голове.
— Эх ты, хозончы! Туго соображаешь. Мы никогда больше курить не будем. Больно надо табачный дым глотать. Мы теперь дымарь возьмем, когда пойдем за Улгенник. Дошло?
— Один ноль в твою пользу,- вздохнул я.
— То-то!
До школы мы так и не добрались.
— Куда вы пропали? Я вас искал, искал,- налетел на нас возбужденный Амас.- Хуруна…
— Поймали вчера в засаде, да? — не дал ему договорить Арминек.
— А-а,- небрежно отмахнулся Амас.- Какая засада! У нас только что тетя Калат была. Из школы Хуруна поперли. А за убитого марала и за пожар тысячу рублей штраф он заплатит.
— Айда скорей к вам,- потащил Арминек ко мне.- Калат обязательно у вас. Она пока всех не обойдет, всем не расскажет, не успокоится.
И опять прав оказался мой друг.
Говорливая уборщица, захлебываясь, делилась важными новостями. Увидела нас и, тыча пальцем в нашу сторону, сказала:
— За них двоих Айдит Андреевич шибко заступался. И Майра хвалила. Они пожар не делали…
Арминек, должно быть, очень жалел, что этих слов не слышит его отец. Ни за что ведь выдрал!
А тетя Калат тараторила:
— Учителя на Василия Ладимировича сердились. Много воли, говорили, Хуруну дал. Сколько раз родители на Хуруна жаловались — ребятишек стращает, бьет даже. Из района начальник, сердитый, кричал: «Таким методам не место в советской школе». Не поняла я… Слова у него мудреные. Какой-то мармализм называл. Случайный, сказал, человек Хурун, а не учитель. Не может он воспитывать… Айдит Хуруна ругал за Ачиса. Вы, говорит, плохо влияете. Мальчик, говорит, только плохому у вас учился. А потом: «Как вы могли свою вину на Толая и Арминека свалить? Где у вас совесть?» Ой, что было, что было!..
Она еще долго пересказывала, как досталось Хуруну, но нас это больше не интересовало.
Наступили теплые, полные света летние дни. Над аалом застоялось чистое голубое небо. Пришла пора сенокоса. Только об этом и разговор. А как иначе? Если не захватить хорошую погоду и не скосить вовремя травы, скот на зиму останется без корма. На зеленые луга выходят все. Даже из конторы. И без нас, школьников, не обходится. Мы каждое лето помогаем — сгребаем и возим сено. Работа трудная, но мы любим ее. В прошлом году были в верховьях реки Чарых. Нынче поедем на подтаежные угодья.
Ни о чем другом и думать некогда. Никто про Хуруна не вспоминает, хотя в другое время надолго хватило бы разговоров. Из аала он куда-то уехал. И нам с Арминеком пока не до небесного огня. Не скоро теперь удастся снова отправиться в далекий поход.
С утра в школе толчея. Над входом красное полотнище с призывом: «Пионеры — на сеноуборку!» Кто веревки для волокуш тащит, кто седла. Старшие ребята — из восьмого класса — девочкам легкие грабли делают. Некоторые уже ездили на полевой стан. Там поставили несколько балаганов из жердей. Для взрослых побольше, для нас — поменьше. А трава этим летом вымахала, рассказывали,- любого из нас с головой скроет, даже если верхом на лошади.
По бригадам нас еще не разбивали, но обычно или целыми классами работают, или кто с кем дружит, тоже разрешают вместе. Мы договорились, что будем со своими, с кем за золотым столом ходили. Один Ачис пытается отвертеться. Ему этим делом заниматься не пристало! Попробовал было заикнуться Майре Михайловне,- не вышло. Тогда мать заявилась, справку принесла, что бедному Ачису тяжелым трудом заниматься нельзя. Он опять к вожатой подступил:
— Я, Майра Михайловна, больше в интеллектуальном плане привык работать. Пусть со мной останутся мои подчиненные. Будем с ними стенгазету делать.
Майра Михайловна сразу его на место поставила:
— Во-первых, научись разговаривать со старшими. Какая я тебе кёйин? Во-вторых, никаких подчиненных у тебя не было и нет. Такие же пионеры, как ты. А в-третьих, товарищи научат тебя работать. Это полезнее ин-тел-лек-ту-аль-ных занятий! Поедешь вместе со всеми. Ничего важнее и интереснее сенокоса сейчас нет. Люди как на праздник собираются. А если ты здоровьем слаб, так на свежем воздухе скорее поправишься.
Некуда деваться Ачису — Хуруна Ивановича больше нет, заступиться некому. И все-таки юлит:
