Белка стояла, крошила коржик. К разговору она оставалась безучастной, отнесло ее куда-то далеко. Наконец она подняла голову:
– Наше кино во всем мире бойкотируют. Уже кучу сделок разорвали. Никто не хочет с такими дела иметь. Ну и правильно.
– Отморожу уши назло бабушке, – кивнул ей Антон. – Мы бойкотировали Венецию, Венеция бойкотирует нас. Справедливость торжествует. Канны бойкотируют сами себя в знак поддержки бунтующих французских студентов. – Вдруг он о чем-то задумался. – Погоди, а как фамилия того начальника из Горького?
– Не помню.
– Не Катушев?
– Да не помню я.
Белка задумалась:
– Ну да, вроде Катушев… Андрон ее несколько раз повторял.
– Можно расслабиться. – Антон разлил по второй. – Это как раз тот тип, которого к Дубчеку в спецвагон привозили, чтобы переговоры спасти. Его московский дружок.
– И что? – Белка ничего не поняла.
– А то. Мало того что он теперь секретарь ЦК, так он еще и большой вес заимел. Именинник, можно сказать, все ему обязаны, Дубчека охмурил. Когда по фильму приказ вышел?
– 28 августа.
– Ну вот, все правильно. Аккурат на следующий день после того, как чехов домой отправили, он и отыгрался. Видно, мечтал об этом давно.
Антон поднял стакан:
– Не видать никому этого фильма во веки вечные. Ни детям нашим, ни внукам. Прощай, Ася! Аминь.
Пете давно уже хотелось уйти, но ноги не шли. Казалось, что вот сейчас они поговорят-поговорят и, может, что-то важное для себя определят, поймут, как жить дальше, и станет легче.
Легче не становилось, наоборот, на душе становилось все тягостней. Разметало их на отдельные орбиты, и болтались теперь они в открытом космосе, беспомощные, каждый сам по себе.
Петя пошел в туалет и назад уже не вернулся, ноги понесли куда-то вдоль Яузы, потом по набережной Москвы-реки, мимо Кремля.
В какой-то момент он оказался у Большого театра. Было поздно, спектакль давно закончился. Пустынно.
Петя прижался к колонне. Где-то он слышал, что, если так к дереву прижмешься в трудную минуту, оно свою энергию может дать. Даже видел в Измайловском парке, ходили такие чудики. Камень был холодный и безучастный. Петя зачем-то его поцеловал.
Потом он увидел себя со стороны. Стоит тип, лицо перевернутое, слабый, что-то там внутри у него заходится. А рядом – улица, красивое здание, фонари, над ним небо. Луна светит. Он сам по себе, а все остальное вокруг – само по себе. И ничего миру от Пети не надо, и дышит он ровно и глубоко, а весь этот клубок отравленный внутри, а то, что внутри, с этим можно очень спокойно справиться, все просто.
– А-а-а! – закричал Петя. Вернее, он просто попробовал свой голос.
Эхо над колоннами ему помогло.
Петя запел. Под Магомаева. Он никогда обычно не пел, а тут само собой все случилось. Музыка Бабаджаняна.
Из большой двери театра вышел мужчина:
– Ты что, ненормальный?
– Почему?
– Ты что тут распелся?
– А что? Мешаю, что ли, кому? Порядок нарушаю?
Мужчина посмотрел на него оценивающе:
– Хорошо, что ли, так тебе?
– Ага. Ой, хорошо!
– А что сюда пришел? Тут театр.
– Значит, сюда можно только тем, кому плохо?
Мужчина махнул рукой, оглянулся – вроде рядом нет никого.
– Больно ты веселый. Выпил, что ли?
– Ну, есть немного.
– На трешку, накинь свои, вон, у Малого, видишь, мотор стоит? Давай мухой.
Внутрь заходить не стали, ночь теплая, зачем в духотень? Мужчина принес два стакана, почему-то в подстаканниках, сразу все разлил. Достал два маленьких зеленых яблока. Сели на ступеньках.
– Ну и чего тебе так хорошо? Бабу нашел?
– Не-а. Потерял. Тут танцует.
– Ну, понятно. Я бы за такую потерю тоже выпил. Тут разве бабы?.. А мужики так вообще. – Он сплюнул. – Тогда что? С друзьями встретился? Отметили что?
– Отметили. Нет их теперь у меня.
– А что тогда поешь?
– Видишь? – Петя сплел в клубок пальцы и изобразил то ли какого-то паука, то ли колобка с щупальцами. – Тут сидело.
Он кивнул себе на грудь. Потом расцепил пальцы, и руки у него взлетели в разные стороны.
Мужчина немного отшатнулся.
– Сидело, а теперь нет ничего. – Петя победно улыбнулся. – Понял?
– Ясно. Рак, что ли?
Он отнес пустую бутылку в урну и вернулся.
– А знаешь песню? – спросил он и вдруг запел про татуировку. Пел не очень хорошо, но старался.
Петя сразу вспомнил «бригаду создателей», соседа Володю, его песни теперь ходили в записях по всем московским квартирам. Некоторые Пете нравились, он их тоже переписывал.
