«Это была вдохновенная, эмоциональная защита „процесса возрождения“ в Чехословакии, которая все больше переходила в полемику, в обвинения в адрес интервентов. Выступление Дубчека было импровизацией, он говорил, что думал, и это – и по содержанию, и по форме – произвело впечатление. Дубчеку тут же стал отвечать Брежнев. На этот раз и он импровизировал. Кажется, то было единственное по-настоящему интересное выступление с советской стороны за все время переговоров. Брежнев тоже говорил то, что на самом деле думал…
…Логика Брежнева была проста: мы в Кремле поняли, что на вас полагаться нельзя. Во внутренней политике вы делаете, что вам заблагорассудится, не обращая внимания на то, нравится нам это или нет. По-хорошему вы не понимаете. При этом ваша страна находится в пределах тех территорий, по которым во время Второй мировой войны прошел советский солдат. Мы оплатили их огромными жертвами и уходить не собираемся. Границы этих территорий – это и наши границы. А вы нас не слушаетесь. Это вызывает у нас серьезные опасения. Именем погибших во Второй мировой войне, отдавших свои жизни и за вашу свободу, мы имеем полное право направить в вашу страну войска, чтобы чувствовать себя в безопасности в наших общих границах. Неважно, угрожает ли нам кто-либо. Здесь дело принципа, а не внешних обстоятельств. И так будет „на вечные времена“.
Брежнев как бы даже был удивлен: ведь это же так просто, как вы не понимаете? За всю свою пространную речь он не проронил ни слова о суверенитете, национальной или государственной независимости, но зато он ни разу и не снизошел до дежурных фраз насчет „общих интересов социалистических стран“. В его монологе содержалась одна простая мысль: наши солдаты дошли до Эльбы и советская граница сейчас пролегает там.
„Итоги второй мировой войны, – продолжал Брежнев, – для нас незыблемы, и мы будем стоять на их страже, даже если нам будет угрожать новый конфликт“. Он совершенно недвусмысленно заявил, что военное вторжение в Чехословакию было бы предпринято ценой любого риска. Но затем добавил: „Впрочем, в настоящее время опасности такого конфликта нет. Я спрашивал президента Джонсона, признает ли и сегодня американское правительство в полном объеме соглашения, подписанные в Ялте и Потсдаме. И 18 августа я получил ответ: в отношении Чехословакии… целиком и полностью… Так что, вы думаете, кто-то что-то предпримет в вашу защиту? Ничего не будут делать. Война из-за вас не начнется“.
И это тоже было просто и ясно. Нам, коммунистам-реформаторам, Брежнев преподал воистину ценный урок: мы, глупцы, рассуждаем о какой-то модели социализма, пригодной для Европы, в том числе для Западной, а он, реалист, знает, что уже пятьдесят лет это никого не волнует. Но почему? Да потому, что граница социализма, то есть граница СССР, пока еще проходит по Эльбе. И американский президент с этим согласен, так что, вероятно, ничего не изменится еще лет пятьдесят».
Зденек Млынарж.
При подписании в зал впустили группу фотографов.
Опять сошлюсь на него: «К полуночи все было готово, наступил момент подписания. Неожиданно распахнулись массивные двери, и в зал буквально ворвались с десяток фотографов и кинооператоров. Тотчас же, как по команде, все члены советского политбюро встали и подались вперед через стол с распростертыми для объятий руками к своим сидевшим напротив чехословацким партнерам. Это была абсурдная сцена, освещенная вспышками фотоаппаратов: десятки рук, протянувшиеся к нам частоколом так, что на мгновение мне показалось, будто фантастическое человекоядное растение хочет схватить нас своими липкими щупальцами. Вместо того чтобы подняться и сделать встречное движение, я оттолкнулся от ножки стола, и мое кресло, скользя по натертому паркету, отъехало метра на три прямо к стене».
Там же, стр. 263.
Глава 51
В зал было не войти.
«В маленьком душном зале журнала „Искусство кино“ набилось столько народа, что для Шкловского пришлось принести откуда-то стул. Просмотры запрещенных картин в России имели религиозный оттенок священнодействия, события, полного глубокого смысла. Зная, что картина запрещена, зрители уже были готовы ее любить и ею восхищаться. В сцене похорон деда в зале послышались всхлипы. Шкловскому стало плохо с сердцем. Старика отпаивали валидолом».
А. Кончаловский.
В прошлом марте, когда закончил картину, повез ее туда, в Кстово.
Почти весь Белкин рассказ основан на воспоминаниях Андрей Кончаловского.
См.: там же.
Игорь Сергеевич боец, не лыком шит, позвонил твоему шефу по «вертушке».
