Мореходы носились по карбасу, вытаскивали откуда-то длинные острые пики, тыкали ими за борт. Но то ли делали это наугад, то ли промахивались или не успевали на долю секунды, но ничего из их стараний не получалось.
– Тихо! – шикнула Астрид на ватагу.
Все замерли и замолчали.
Минута. Вторая. Третья.
Скряб. Кто-то провел когтистой лапой по обшивке. Левый борт, ближе к корме.
Астрид молча протянула руку, и Гисли вложил в ее ладонь древко гарпуна.
Снова скрежет когтей по дереву и плеск воды. Нечисть карабкается на карбас.
Чуть согнув левую ногу в колене, с гарпуном в поднятой руке, Астрид стояла неподвижно, лишь взгляд зорких синих глаз скользил вдоль борта, быстро метался через палубу и назад.
Скряб. Скряб. Белесая лысая скользкая макушка показалась над бортом.
Свистнул гарпун.
И тут же хохот, радостный визг и улюлюканье сорванцов, которым удалась задуманная шалость, раздались со всех сторон. «Белуха» дернулась и сорвалась с места, но не устремилась вперед, а завертелась, словно веретено, раскрученное на столе во время игры в поцелуйчики. Ватажники повалились с ног. Меня поволокло по палубе, сильно приложило спиной о борт. Еще увидел, как Астрид, упираясь, пытается удержать брус кормила. А потом все скрыл белый туман.
– Это слимбы проказничали, – сказала Астрид. – Пока один вокруг «Белухи» шнырял, отвлекал, остальная стая под днище подобралась. Ишь, напустили туману.
Странный туман. Он словно облепил снаружи прозрачный купол, накрывший корабль. Все, что происходит на «Белухе», видно, а за кромкой бортов сплошное непроницаемое «молоко».
Карбас движется осторожно, словно слепец, вдруг оказавшийся в месте незнакомом, пустом, но настолько шумном или, наоборот, безмолвном, что в нем нельзя ориентироваться по слуху.
Океан молчит. Только плеск воды у бортов слышен, да скрип уключин, да протяжная монотонная песня гребцов. Ватажники поднялись и споро, без суеты и разговоров, взялись за весла. Ветер больше не наполнял парус «Белухи» – тот висел, словно погребальный флаг.
– Где мы, Астрид?
– Не знаю. Мы находим дорогу по приметам в водах и в небе, по солнцу и звездам. Сейчас ничего нельзя понять, даже в какую сторону плывем. Может, к земле, а может, и прочь.
– Так может быть, надо подождать, пока туман рассеется?
Шкипер покачала головой:
– Он не рассеется. Это чары. Так и будет, пока мы не пристанем к твердой земле. Доберемся до берега, сядем на мель или разобьемся о скалы – все равно.
– Что же делать, Астрид?
– Плыть вперед, пока не достигнем хоть чего-нибудь. Или пока не кончится питьевая вода. Тогда уйдем за волны. Это лучше, чем сходить с ума от жажды.
Лицо шкипера Леглъёф было отрешенно спокойно. Как будто происходило то, о чем она знала: это должно случиться. Знала давно, еще до того, как мы отправились на Птичий.
– Астрид… Прости…
Я хотел крикнуть так, чтобы услышала вся ватага, но горло перехватило судорожным всхлипом.
– За что?
– Из-за меня вы пошли на Птичий.
– Что с того? Все мы в воле Слепой Хозяйки.
Астрид задумчиво отвела выбившиеся из-под платка длинные белые волосы, и я увидел старый рубец, пересекающий загорелую шею шкипера.
– Кракен память оставил. Гисли-сказочник за мной тогда в воду прыгнул, щупальца ножом рубил. Каждый год два-три карбаса уходят за волны. Даже если возвращаются, то не всегда со всей ватагой. Тот, кто боится смерти, остается на берегу. Мы будем плыть. И надеяться – до последнего.
ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ
– Уж если кто дурак, тот все делает по-дурацки. Как могли упустить мальчишку?
– Так вы ж сами велели, чтоб без свидетелей. А он с актеркой на кхарню пошел. Девица бойкая, сочная, думали, никак не меньше часа они там провозятся. А он через три минуты выкатился, да верхами.
– Ясно. Сами в трактире сидели, грелись. Со вторым что?
– Да как всегда. Дождались, пока выйдет, и голубичку в глаза, а потом в два ножа, на радость Драконам. Под стеной в сугробе прикопали.
Придорожные трактиры в земле Фимбульветер всегда считались местом мира и спокойствия. Кормильцы не любят, когда схватившиеся в драке посетители крушат и портят их имущество, и потому охотно пользуются правом, дарованным им королем Отмаром Великодушным: безжалостно гнать из заведения любого чем-то не угодившего им проезжего. Иногда вместе с буяном выставляют всех его спутников. А бывают еще особо злопамятные трактирщики, безошибочно узнающие и не пускающие в заведение раз проштрафившегося. Вот и думай, куда деваться, если ночь застала в пути, дом и очаг перед тобой, но ходу туда нет, а вокруг на многие станды только льды, снега, белые росомахи, хрустальные пауки, нежить и мало чем в результате одичания отличающиеся от нее разбойники.
И толкует дорожный народ, что если уж открылся новый трактир, то где-нибудь поблизости точно отыщется вскрывшаяся снежная могила, из которой на вред всем добрым людям выкопался упырь и теперь вона, за стойкой заправляет. Байку эту путники пересказывают друг другу часто и со вкусом, но ничем другим предпочитают кормильцев не обижать и в заведениях придорожных вести себя прилично.
