Можно прожить всю жизнь, оглядываясь по сторонам, и шагать на цыпочках, боясь собственного чиха, но достаточно единожды забыть об осторожности, чтобы навсегда и бесповоротно изменить свою судьбу и судьбы близких.
Поздним вечером Айями прилегла рядом со спящей дочкой и прижала к себе, вдыхая запах детства. Поглаживала расслабленную сонную ладошку и размышляла о том, что своим безрассудством перечеркнула будущее Люнечки. Все, ради чего боролась Айями, по-своему, по-женски – в войну, и после, при даганнах – она спустила в унитаз одним необдуманным поступком.
Не спалось, и Айями заварила крепкого чаю, чтобы терпкая горечь на языке хотя бы на время перебила горечь мыслей. Эммалиэ штопала у лампы детские колготы и носочки.
- А пусть бы и расстреляли меня, - сказала вдруг Айями. – Пусть бы забрали дочку в Даганнию. Она была бы в безопасности, сыта, обута, одета. Добрые люди не бросили бы, вырастили.
- Окстись, Айя, разве ж можно отказываться от своей кровиночки? – опешила Эммалиэ, сняв очки с носа. – Это из-за контузии лезут в твою голову нелепые мысли. И неправильные. Нельзя детей предавать, бросать нельзя.
- Зато дочка жива останется, - возразила упрямо Айями.
- Не горячись и себя не кори, не так уж всё и страшно. Даганны ушли, скоро придут риволийцы. Мы выжили при первых, кто знает, вдруг и при вторых приспособимся.
- Я опасаюсь не риволийцев, - ответила Айями, грызя ноготь. – За себя мне уже ничего не страшно. За Люню боюсь и за вас.
- Про городских не думай. Осудят, словами отстегают, бросят пару раз камнями, а ты не ведись. Они и отстанут, скучно же без развлечений.
Но Айями не поддержала оптимизма компаньонки. Легла в кровать, опять поджав ноги к груди, и размышляла, пока не сморил сон – тяжелый и липкий.
- Не нравится мне твое молчание. Никак задумала что? - поинтересовалась Эммалиэ на следующий день.
Айями просидела апатично на подоконнике все утро, глядя на улицу. И о молитвах святым забыла, и о Микасе не вспомнила.
- Нет. Если задумаю, посоветуюсь с вами. Мне с лихвой хватило самостоятельности, - ответила Айями.
В дверь постучали, и женщины тревожно переглянулись. Эммалиэ с осторожностью подошла к двери и прислушалась.
Стук повторился и настойчивее.
- Это я, Зоимэль, - раздалось за дверью. - Есть кто живой?
Эммалиэ помогала дочке раскрашивать картинки в комнате, а врачевательница имела приватную беседу с Айями на кухне. Так и сказала:
- Не обессудь, Эмма, у нас важный разговор.
Наверняка Зоимэль разглядела опытным глазом врача бледнеющий синяк на скуле, хотя Айями и прикрывала щеку ладонью и невзначай отворачивалась ущербной половиной лица.
- Айя, что ж ты так? Весь город гудит о страшном бое, столько наших людей погибло. Или пропустила мимо ушей мои наставления и привела хвост, не удостоверившись? - спросила врачевательница с горькой укоризной. Осунувшаяся и посеревшая лицом от скорби, она, тем не менее, не растеряла твердости голоса.
- Я не приводила хвост, - огрызнулась Айями, оскорбившись несправедливым обвинением. Снова вспомнила тот поворотный день, и в висках стрельнуло, ослепляя болью.
- Ты уверена? Хорошо, пусть будет так. Получается, тебя кто-то видел в неурочное время в неурочном месте и настучал врагу.
- Теперь уже все равно, - ответила Айями, глядя в сторону.
- Для тебя, но не для городских. Судачат, будто бы ты донесла даганнам.
- Пусть тренируют языки, коли охота. Я не стукачка.
- Я верю. Тебя вызывали на допрос?
- Нет. Я серьезно заболела. Эммалиэ говорит, я не смогла бы отвечать.
- Эх, надеюсь, наши люди погибли не зря и увели за собой немало даганнов. Не знаешь, сколько супостатов полегло?
Айями покачала отрицательно головой.
- Эммалиэ допрашивали?
- Да, её вызывали в комендатуру.
- Она не выдала меня?
- Как видите, - ответила Айями. Что за вопрос? Если бы Эммалиэ проболталась о связи врачевательницы с партизанами, та не беседовала бы сейчас на кухне, а тряслась в тюремном вагоне на полпути в Даганнию.
- Эммалиэ молодец, не побоялась. Ты рассказала ей об агитке?
- Нет. Да и незачем теперь.
- Ты права, - согласилась Зоимэль. - Эх, сколько славных людей, сколько оружия, сколько усилий – и всё впустую, - заключила она с горестной досадой. – Проклятые даганны не пускали меня к тебе и к раненым. Таинственности напустили сверх меры, запугали причастных. У кого ни спроси, все будто воды в рот набрали. Ты-то как сама?
- Терпимо, - сказала Айями, сложив руки на коленях.
- Не знаешь, выжил кто-нибудь из отряда? В городе брешут, будто обрушились стены, и всех придавило, это правда?
- Я не видела.
- И об Айрамире ничего не знаешь? Жив остался или как?
- Не знаю.
- Ты показала агитку командиру? Что он сказал?
- Не помню. Эммалиэ говорит, меня контузило, - ответила Айями вяло.
