Если Триединый благословит, на священной земле родится еще один ребенок. Дитя Доугэнны.
А вдруг не благословит?
Впервые, крутя стакан в руке и разглядывая прозрачную янтарную жидкость на свет, Веч задумался. О том, что меньше чем через три месяца отправится на родину, по которой скучает неимоверно. А Амодар прекратит свое существование, и мехрем останется здесь, на земле, которая обречена стать провинцией Ривала*.
А что думает по этому поводу друг?
- Что ни день, то один вопрос тупиковее другого, - заметил тот философски. - Весна придет, тогда и подумаю.
- Твоя мехрем спрашивала, какое будущее ожидает её страну?
- Представь, нет. Она в кровати не разговаривает. Работает, - хохотнул Крам.
- А если скажет, что тяжела?
- Поедет в Доугэнну. Выберет любой церкал*, и я помогу обустроиться на месте. Наши кланы, сам знаешь, не жалуют амодаров.
Кланы небесного круга, издревле обосновавшиеся возле Полиамских гор, понесли наибольший урон в войне. И категорически отказались принимать амодаров на поселение, предпочтя объединиться и восстанавливать совместно разрушенные церкали.
- Но ребенка не брошу. Признаю, - добавил Крам.
Признание отцовства - уже немало. Сын или дочь получает право на клановый знак и может рассчитывать на поддержку семьи. Стать частью клана - значимый и важный подарок для каждого ребенка в день его взросления.
Так что же станет с мехрем?
Доугэнцы не привязывали себя долгосрочными отношениями с местными женщинами. Развлекся, сделал ребенка, и на том песня спета. Амодарка пакует вещи и уезжает на поезде. А на очереди стоит следующая. Ни одна не осталась, потому что знают: свои же, прознав, заклюют. Да и Веч после капитуляции сгоряча и спьяну поспорил с приятелем из генштаба на ящик вина: кто больше обрюхатит.
И судя по всему, приятель выиграет.
- Слышал, ты поймал птичку и нянчишься с ней. Мне вторая амодарка на днях сообщила, что тяжела, а ты с одной не можешь управиться, - подшучивал он по телефону.
- Не спеши говорить "хей!" - отозвался Веч и вдруг понял, что у других птичек не будет сияющих глаз. И не будет внутреннего света, идущего, кажется, из сердцевины души.
- Ладно, поглядим, кто кого. Всё равно тебя переплюну.
- Торопишься, брат. Время рассудит, - ответил Веч.
- Ну, ты жук, - засмеялся приятель. - Подозреваю, тебе есть, чем крыть. Жди в гости. Вот вернемся домой, нагряну обязательно. Посидим, погудим. Бесова отрыжка, я же на таблетки подсел. Сердце ноет, сил нет. И терпения не осталось. Родных вспоминаю, о Доугэнне без конца думаю.
И Веч с ним согласился. И не стал говорить, что запутался вконец и поэтому пил напропалую несколько дней, пытаясь изгнать бесов, забравшихся в голову.
Прежде всего, уязвляло притворство мехрем. До такой степени уязвляло, что Веч чувствовал себя обманутым. Он же видел, что её влекло к нему, и влечение противоречило имеющимся представлениям об амодарах.
"У них своеобразная нервная система" - трактовали лекции по менталитету. Взять ту же тхику, которую доугэнцы так и не смогли постичь. "Амодары - прирожденные дипломаты" - объяснял лектор. - "Имеют склонность к артистизму, преуспевают в искусстве. И при всём прочем чувствительные натуры, способные распознавать ложь на уровне интуиции, не говоря об эмоциях". А еще однолюбы. И с разбитым сердцем долго не живут. Вянут и болеют.
Какое Вечу дело до её сердечных болезней? Никакого. Его дело - получать то, что полагается покровителю. И вообще, амодарки - не те женщины, о чьих чувствах нужно беспокоиться. Достаточно пользоваться, как и всем прочим, что раньше принадлежало Амодару, а теперь по праву победителя перешло к Доугэнне.
Веч представлял, как она благословляет мужа на войну и радостью читает письма с фронта, в которых супруг хвастает убитыми врагами. И стакан наполнялся сакшем.
Представлял, как она вслушивается в сводки с места боев, а после в приподнятом настроении обсуждает с соседями победоносное наступление амодарских войск. И новая порция спиртного отправлялась в горло. А в груди начинало клокотать, норовя выбраться наружу, то, о чем Веч успел подзабыть. Ненависть.
Ненависть к Амодару стала вторым "я" каждого доугэнца. Смешалась с кровью, циркулировала по венам, стучала в унисон с сердцем.
Ненависть родилась единожды в разрушенном врагами церкале, подле растерзанных тел женщин и детей. И с тех пор крепла, не ослабевая.
Ненависть пропиталась насквозь скупыми слезами и скорбью. Суровые, пропахшие пороховой гарью воины не сдерживали эмоций, глядя на изувеченные тела соплеменников. Страшно представить, в каких муках те умирали, и с какой изощренной жестокостью над ними издевались.
Ненависть накрыла глаза кровавой пеленой и взывала к мести. До последнего вздоха, покуда достанет сил.
Ненависть подгоняла. Вела вперед, оставляя позади мертвые земли. Равняла города с горизонтом.
Ненависть постановила: смерть за смерть. Воздастся каждому. И амодарки - не женщины. Эти существа, разделившие постели с ублюдками и рожавшие им детей, недостойны жизни. Гнилое семя должно быть безжалостно вырезано под корень.
