Он попытался догнать его, но я изо всех сил крикнула: — Нет! — и схватила мальчика, когда он пробегал мимо. Неловко приподняла его и посадила себе на бедро, хоть он и был для этого слишком большим; он попытался сопротивляться, но инстинктивно обхватил меня руками за шею, а ногами за талию. Через несколько шагов и пруд, и силуэт стали видны лучше, кто-то действительно сидел на каменном берегу, опустив ноги в воду. Я боялась, что он упадет, что при нашем появлении скользнет в воду и исчезнет, как странное лесное создание, как робкий дух, а вода бесшумно сомкнется над его головой и скроет навсегда. Мне хотелось схватить его так же, как сына, и посадить на другое бедро, но в то же время я до ужаса боялась его. Собака уже подбежала к нему и радостно прыгала вокруг, крутясь и слегка повизгивая. Когда силуэт повернулся и поймал собаку за морду, приблизив к ней лицо, я уже знала, знала, нисколько не сомневаясь, что это был ты.
— Наденьте свои очки, пожалуйста, — пробормотала я Кармину, — наденьте очки, — сама не знаю, зачем я попросила его об этом, боялась, что он увидит что-то заметное только ему или мне хотелось защитить его прекрасные светлые глаза, но от чего? Мы подошли ближе, Мелих тяжело висел на мне, пытаясь высвободиться, а ты все так же смотрел на собаку, замершую в радостной позе. Потом ты выпрямился, вынул ноги из воды, повернулся, и оказалось, что ты сидишь на берегу к нам лицом. Неожиданно что-то оборвалось у меня внутри, пелена спала, и все вдруг стало бесконечно просто: я увидела тебя — ты был хрупким и белокурым, гораздо моложе на вид, чем я думала, и казался пятнадцатилетним подростком. Твои щеки ввалились, под глазами — темные круги. Несмотря на жару, ты был одет в рваный свитер и тряпочную шапочку, штанины твоих брюк были закатаны до колен, а ноги босы. Пройдя еще несколько шагов, я увидела, что твой свитер и брюки покрыты пятнами, руки вымазаны в земле, а ладони широки, несмотря на узкие запястья.
Действительно ли я узнала тебя? Твои волосы по-прежнему были светлыми, но уже темнее, чем раньше, а лицо покрыто легким светлым пушком. Этот пушок заставил меня задрожать: о мой маленький безбородый брат, как ты хотел вырасти из детства! Ты смотрел, как мы приближаемся, и твои глаза были такими же узкими и светлыми, как у меня и Мелиха, а ресницы такими же темными и длинными, как в детстве. В твоем облике мне виделось обещание или угроза короткой жизни, жизни, которой суждено очень рано прерваться, словно это была печать или след, рука Бога. Эта бледность, эта вена, бьющаяся на виске, этот испуг, читавшийся в твоем взгляде, и это непонимание, это мучительное ожидание. Ты смотрел на нас — я, должно быть, выглядела изнемогающей со слишком взрослым ребенком на руках, рядом с Кармином, послушно искавшим свои очки; у нас, наверное, был вид пары, смущенной твоим грязным и странным видом, потому что ты встал и, казалось, неохотно надел сандалии, лежавшие на берегу. Затем ты направился к нам, Жозеф так и шел за тобой по пятам, и сказал еле слышным голосом:
— У меня была такая же собака раньше.
Ты смотрел мне прямо в лицо, но не произнес больше ни слова. Твои черты остались прежними, мягкими и знакомыми, но осунувшимися от голода и усталости. Жозеф остановился напротив нас и, подняв уши, смотрел, как ты уходишь.
Я поставила Мелиха на землю, и он тотчас же отбежал от меня. Мне вспомнились слова Адема, сказанные прошлым вечером, и я спросила себя, не пугаю ли я своего сына, не ждет ли он с нетерпением, когда проснется отец, чтобы поведать ему свои страхи. Мне тяжело дышалось, я не могла поверить в то, что ты не узнал меня. А узнала бы тебя я, если б ты был одет в слишком заметный костюм, наряжен, как для маскарада, если бы встретился мне в незнакомом парке, прижимающим к себе ребенка, испуганным, как я сейчас, после стольких лет узнала бы я тебя?
Я отпустила руку Кармина, и он один подошел к пруду, касаясь пальцами каменного бортика, затем сел почти на то же место, где до этого сидел ты. Посидев так немного, он протянул руку над водой, чтобы ощутить ее прохладу, и, не поворачивая головы и не снимая очков, сказал:
— Мы совсем не обязаны рисовать сегодня, если вам не хочется.
— Нет, нет, — пролепетала я, — нужно…
Я спустила сумку с плеча и, открыв ее, начала раскладывать на траве тюбики с краской, палитру и бумагу. Взяв один лист и ручку с вогнутым концом, подошла к Кармину. Через его плечо мне было видно, что вода еще движется. Вода, в которой ты полоскал ноги, еще расходилась медленными волнами, будто ты сообщил ей вечное движение и теперь она плескалась по собственной воле, — так не было ли это лучшим доказательством твоего существования? Вода была темной, но на ее поверхности мелькали золотистые блики — быть может, случайный луч солнца, заблудившийся в густой листве, или плавники невидимых рыб? Я просунула ручку между пальцев Кармина, положила бумагу ему на колени, затем начала рассказывать и прежде всего рассказала о воде.
